Глава 2. Человек-рентген

История с тюменским перевозчиком не закончилась в тот понедельник. Она только начиналась.

В одиннадцать Марина зашла в стеклянный кабинет с распечатками, разложенными по датам, с выделенными строками, с готовым ответом на любой вопрос. Ворожцов слушал молча, изредка задавая короткие «почему» и «на каком основании». Он не хвалил и не ругал. Но когда она закончила, он сказал одно слово: «Достаточно», — и это прозвучало почти как признание.

С того дня прошло две недели. И за эти две недели Марина поняла: работать под ним — всё равно что идти по натянутому канату. Он замечал всё. Опоздание на три минуты. Ошибку в накладной. Лишнюю запятую в договоре. Он не повышал голос — ему это было не нужно. Достаточно было одного взгляда поверх очков, чтобы человек почувствовал себя нашкодившим первоклассником.

— Соколова, — окликнул он её в четверг, когда отдел уже собирался по домам. — Задержитесь.

Лариса, проходя мимо, бросила на Марину сочувственный взгляд, будто провожала на казнь. Марина осталась. Часы показывали без четверти семь. В садике Соню держали до семи, потом начинали звонить и вздыхать в трубку.

— Контракт с «Севертрансом», — начал Ворожцов, не поднимая глаз от монитора. — Вы ведёте переговоры. Они просят отсрочку платежа на месяц. Ваше мнение?

— Отказать нельзя, но и соглашаться на месяц опасно, — ответила она. — Я бы предложила две недели и скидку за досрочную оплату. Тогда мы не теряем партнёра и не рискуем деньгами.

— Разумно, — он наконец посмотрел на неё. — Подготовьте предложение к завтрашнему утру.

Марина застыла. К утру. Это значило — сидеть сейчас, потому что дома, с Соней, работать невозможно, а завтра планёрка в девять. Это значило подвести дочь. Опять.

— Дмитрий Андреевич, — она собрала весь свой стержень, — я подготовлю. Но не сегодня. Мне нужно забрать ребёнка из садика, он закрывается в семь. Я пришлю вам предложение в восемь утра, до планёрки. Слово даю.

В кабинете повисла тишина. Она ждала холодного «это ваши проблемы», ждала намёка, что незаменимых нет, что за дверью очередь из желающих. Так говорил бы прежний начальник. Так говорил бы Игорь.

Ворожцов молчал непозволительно долго. Потом откинулся в кресле.

— Сколько ребёнку?

— Шесть. Дочь.

— Идите, — сказал он. И, когда она уже взялась за ручку двери, добавил, глядя в сторону: — Предложение действительно нужно к восьми. Но не потому, что я не понимаю про садик. А потому что «Севертранс» ответит нам в девять ноль пять, и я хочу быть готовым. Это разные вещи.

— Я понимаю разницу, — тихо сказала Марина.

— Вот и хорошо.

Она вышла в холодный вечер почти оглушённая. Он не отчитал её. Он объяснил. Он спросил про дочь. И почему-то от этого стало не легче, а страшнее — потому что она поймала себя на том, что весь путь до садика думала не о «Севертрансе», а о том, каким усталым было его лицо в свете настольной лампы.

На следующее утро предложение лежало у него в почте в семь пятьдесят три. На планёрке он огласил его как своё решение, ни словом не упомянув, кто его писал. Марина сначала кольнуло обидой. А потом она заметила: после совещания он задержал её на секунду и сказал ровно: «Хорошая работа. Скидку за досрочку я убрал — вы были правы по срокам, но по цене мы могли не уступать. Учтите на будущее». И это «учтите на будущее» значило, что будущее — есть. Что её не собираются увольнять. Что её слышат.

Но покой длился недолго.

В обеденный перерыв Лариса поймала её у кофемашины, оглянулась и понизила голос:

— Слушай, ты поосторожнее с ним. Тут такое говорят.

— Что говорят?

— Что на прошлом месте работы он полотдела разогнал. И что жену свою бывшую тоже с работы выжил, когда развелись. Холодный он, Марин. Расчётливый. Ты вся на виду со своей честностью, а он таких как раз и ломает. Ему бы галочку поставить, что штат оптимизировал, и поедет дальше карьеру строить.

Марина держала стакан с кофе и чувствовала, как внутри всё сжимается. Кредит. Съёмная квартира, за которую платить пятого числа. Соня, которой к осени нужны новые ботинки, кружок рисования, весь тот маленький мир, что держался на одной её зарплате. Она не имела права на симпатию к человеку, который одним росчерком пера мог всё это отнять.

— Спасибо, что предупредила, — сказала она сухо.

Вечером, укладывая Соню, она долго сидела на краю кровати. Дочь уже засыпала, зажав в кулаке зайца без уха.

— Мам, а твой новый начальник добрый или злой? — сонно пробормотала Соня.

Марина посмотрела в окно, где горели чужие окна и падал редкий снег.

— Не знаю, солнышко, — честно ответила она. — Кажется, он сам ещё не решил.

Она не знала тогда, что решать придётся уже завтра. И что решать придётся ей.