Глава 5. Отцовство

Ворожцов выхватил у неё бумагу прежде, чем она успела опомниться. Она слышала, как он пробегает глазами строки, и по тому, как каменело его лицо, понимала: он увидел то же самое, что и она.

— Слушай, мужик, — Игорь шагнул вперёд, расправив плечи, — это семейное дело. Тебе тут вообще ничего не светит. Отойди-ка.

— Это заявление об установлении отцовства, — произнёс Ворожцов, не глядя на него. Он повернулся к Марине, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, впервые мелькнуло что-то, похожее на тревогу. — И приложен иск об определении порядка общения с ребёнком. С требованием, чтобы Соня половину выходных жила у него. А ещё запрос на изменение фамилии.

— Я отец! — голос Игоря сорвался на фальцет. — Имею право. Я два года легализовался, плачу налоги, у меня теперь бизнес. Суд посмотрит на меня и на тебя, Маринка, на твою съёмную халупу и кредиты — и решит, кому лучше для девочки. Хочешь войну — будет война.

Марина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Пальцы похолодели, в ушах зашумело. Она схватилась за калитку, чтобы не упасть, и услышала собственный голос — чужой, тонкий:

— Ты два года не звонил. Не поздравлял её с днём рождения. Ты не платил алименты. Ты вообще о ней не вспоминал, пока у неё была температура и я сидела с ней три ночи без сна. А теперь ты вдруг отец?

— Жизнь изменилась, — Игорь пожал плечами и сунул руки в карманы. — Теперь я могу дать ей больше, чем ты. У меня квартира в центре, машина, будущая жена, которая детей любит. Ребёнку нужна полноценная семья, а не мамаша, которая с утра до ночи на работе. Ты подумай, Марин. По-хорошему. Суд — это дорого и долго. А мне юристы уже всё разжевали.

Марина перевела взгляд на Ворожцова. Он стоял неподвижно, сжимая бумагу, и смотрел на Игоря с той самой ледяной прямотой, от которой весь отдел съёживался на планёрках. Но под этим льдом она вдруг разглядела другое — что-то почти личное. Он перевёл взгляд на неё, и спросил тихо, так, что услышала только она:

— Он признавал дочь? Есть хоть одна бумага, где он записан отцом?

— Да, — выдохнула Марина. — В свидетельстве о рождении он вписан. Я тогда ещё надеялась...

— Тогда юридически он имеет право на общение, — Ворожцов вернул ей лист. — Но то, что он просит подписать сейчас, — это не «общение». Это забрать ребёнка на выходные, сменить фамилию и фактически оспорить ваше место в её жизни. И он давит на вас, зная, что вы боитесь суда больше всего на свете.

— Я не боюсь суда, — соврала Марина.

— Ещё как боитесь, — Ворожцов усмехнулся уголком рта. — У вас пальцы дрожат. И совершенно напрасно. Потому что у него, — он кивнул на Игоря, — нет ни одного доказательства, что он участвовал в жизни ребёнка. Нет переписки, нет переводов, нет даже звонков. Зато у вас есть всё.

Игорь побледнел.

— Ты кто такой вообще?! — он шагнул вперёд, но Ворожцов не сдвинулся с места. Между ними повисла тишина, и в этой тишине Игорь, кажется, впервые задумался, насколько серьёзный противник перед ним стоит.

— Я тот, у кого в кабинете работает юрист, который выигрывал дела посложнее вашего, — ровно произнёс Ворожцов. — И я могу порекомендовать вам не начинать эту войну. Потому что закон на стороне того, кто эти два года растил ребёнка. А не того, кто явился с готовыми бумагами, рассчитывая на страх.

— Это семейное дело, — повторил Игорь, но голос его уже потерял наглость. — Ты не имеешь права вмешиваться.

— Марина, — Ворожцов повернулся к ней, и его взгляд стал мягче, чем она когда-либо видела. — У вас есть право не подписывать ничего сегодня. Ни сейчас, ни завтра. Как только он подаст в суд, вам придёт повестка, и тогда мы подготовим ответ. Но пока он держит бумагу в руках, он блефует. Он хочет решить вопрос тихо, без суда, потому что уверен, что напугает вас до полусмерти.

Он протянул ей лист обратно. Марина взяла его, посмотрела на дрожащие строки, а потом — медленно, с каким-то странным спокойствием — сложила документ пополам и сунула в карман куртки.

— Я не подпишу, — сказала она, глядя Игорю прямо в глаза. — Иди в суд, если хочешь. Я отвечу.

Игорь открыл рот, закрыл, потом усмехнулся — криво, зло:

— Ну и дура. Тебе же потом хуже будет. Я тебя предупредил.

Он развернулся и, не прощаясь, пошёл к припаркованной неподалёку чёрной иномарке. Хлопнула дверца, взревел двигатель, и машина уехала, оставив за собой облако выхлопа и тишину.

Марина стояла, не чувствуя ног. Она слышала, как за воротами радостно зазвенел детский смех, как воспитательница выводит группу на прогулку. Соня. Её Соня, которая ничего не знает о том, что её отец вдруг вспомнил о её существовании.

— Спасибо, — сказала она, не оборачиваясь. — За то, что сказали правду. Я бы ему поверила. Я бы, наверное, подписала, от страха.

— Вы бы не подписали, — ответил Ворожцов. — Вы сильнее, чем думаете. Просто вам никто об этом не говорил.

Она наконец обернулась. Он стоял в двух шагах, засунув руки в карманы пальто, и смотрел на неё так, что у неё перехватило дыхание — но не от холода, а от чего-то совсем другого. В его взгляде не было ни жалости, ни начальственной снисходительности. Только странная, почти уязвимая пристальность, будто он тоже только что увидел в ней что-то новое.

— Дима, — выдохнула она, впервые назвав его по имени, и от этого звука он вздрогнул так, словно она прикоснулась к нему. — Я боюсь. Правда. Если он пойдёт в суд — у меня нет денег на адвоката. У меня нет ничего.

— У вас есть дочь, которая вас любит, — сказал он. — И у вас есть я.

Она замерла. Соня выбежала из ворот, запыхавшаяся, с розовыми щеками, и бросилась к матери:

— Мама! Мама, а почему ты не заходишь? А это кто?

Девочка уставилась на Ворожцова большими любопытными глазами.

— Это дядя Дима, — сказала Марина, и голос её дрогнул. — Он мой... начальник. Он помог мне сегодня.

— А почему у него такие серьёзные глаза? — Соня прищурилась. — Как у директора школы.

Ворожцов неожиданно опустился перед девочкой на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. И Марина увидела то, чего не видела ни разу за всё время их знакомства, — как его лицо, обычно непроницаемое, вдруг разглаживается.

— Серьёзные глаза нужны, чтобы видеть важное, — сказал он Соне. — А я сегодня увидел, какая у тебя смелая мама.

Соня наморщила лоб, подумала и серьёзно кивнула:

— Да. Мама у меня вообще самая лучшая. А ты, дядя Дима... ты будешь с нами пить чай? У нас дома есть печенье. Только оно не очень вкусное, но мама говорит, что чай всё исправляет.

И в это мгновение, глядя на то, как этот грозный директор, перед которым дрожал весь отдел, сидит на корточках перед её дочерью и улыбается — по-настоящему, впервые за всё время, — Марина поняла, что всё, что она знала о нём, было неправдой.

— Марина, — раздался телефонный звонок. На экране высветился незнакомый номер. Она взяла трубку — и услышала насмешливый голос: — Это адвокат Логинов. Я представляю интересы Игоря Валерьевича. Марина Сергеевна, у вас есть два дня, чтобы согласиться на его условия. Иначе мы подаём иск. Два дня, — повторил он. — Подумайте хорошенько, пока можно.

И в трубке загудели короткие гудки.