Глава 5. Чистая прибыль

Я смотрела на монету и понимала, что впервые в жизни вижу настоящую цену.

Всю жизнь я работала с числами. Я знала, как выглядит убыток — он выглядит как ровная строчка без единой ошибки. Такой, что можно смотреть на неё и не понимать, что она тебя убивает. Отец умел так делать. Я умела так делать. Мы оба думали, что это профессия.

Это была родословная.

— Убери руку, — сказала я.

Охранник не убрал. Только чуть наклонил голову, как человек, который услышал не «нет», а «не сейчас», и это его вполне устраивало.

— Подумай, — сказал он мягко. — У тебя есть время до полуночи. Формально — до последнего удара часов. Я не тороплю. Я никогда не тороплю. Спешка — это когда не умеешь считать. А я умею.

Он опустил монету в нагрудный карман и застегнул его — медленно, тремя движениями, будто хоронил что-то живое. Потом повернулся и пошёл к выходу. У самой двери остановился, не оборачиваясь.

— Ревекка. Твой отец в последнюю ночь тоже сказал «нет». А утром подписал. Я не злюсь на людей за первое «нет». Я жду второго. Всегда дожидаюсь.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок — тот самый, старый, с задирающимся язычком, который я сто раз просила починить.

Я осталась стоять, опираясь на счётную машинку. Пальцы онемели. Металл под ними был холодный, как лоб человека, которого уже нет.

— Он ушёл, — сказал бог. — Но он вернётся. Он всегда возвращается.

Я обернулась. Он стоял у стены, где тени были гуще всего, и в этой темноте его лицо казалось вырезанным из чего-то старого и тёплого. Не мрамор. Дерево. Которое держало крышу дома двести лет и ни разу не пожаловалось.

— Ты знал, — сказала я. Это не был вопрос.

— Догадывался. С той минуты, как ты нашла меня в подвале. Ты вошла и сразу посмотрела в левый угол. Не осмотрелась, не принюхалась — просто пошла туда, как будто там тебя ждали.

— Там действительно был ты.

— Там был я, — согласился он. — Потому что твой отец положил меня именно туда. Он знал, что ты придёшь. Он оставил меня тебе, как оставляют завещание в сейфе, к которому не дают ключа, — и всё-таки дают.

Я села. Просто села на пол, у стола, как девчонка, и это было унизительно, и мне было плевать.

— Сколько лет он продал? — спросила я.

— Двадцать три. Осталось пятнадцать.

— Мне тридцать восемь. Значит…

— Значит, в полночь тебе исполнится пятьдесят три, — сказал бог. — Если считать по-человечески. Но годы — это не возраст, Ревекка. Годы — это право. Право дышать, есть, любить, ошибаться. Ты можешь выглядеть на тридцать восемь ещё сто лет и умереть сегодня в двадцать три ноль-ноль, потому что у тебя закончилось право.

— Ты говоришь об этом так спокойно.

— Я мёртв уже пять лет. У меня было время привыкнуть к формулировкам.

Я подняла на него глаза.

— Мёртв?

— Ты нашла меня в подвале, — напомнил он. — Что ты подумала?

— Что ты прячешься. Что тебя кто-то держит. Что…

— Что я живой, только очень уставший, — он усмехнулся, и усмешка вышла кривой, как подпись под плохим договором. — Нет. Я — то, что от меня осталось после того, как ваш человек вычел меня из мира. Я держусь на чужих годах. На тех, что он скупил. На тех, что он не успел потратить. Ты кормишь меня, Ревекка. Каждый раз, когда ты приходишь в подвал и стоишь рядом, ты возвращаешь мне минуту. Может, две.

— Я не знала.

— Он обманул?

— Он ушёл в плюс. На две минуты. — Бог помолчал. — Обе он отдал тебе. В ночь, когда ты родилась.

Я не заплакала. Я слишком хорошо считала, чтобы плакать в такой момент. Я сидела на полу своего кабинета, где за тридцать лет не изменилось ничего, кроме количества мёртвых богов, и складывала в голове цифры, и цифры складывались в одну короткую строчку.

Две минуты. Всё, что у меня было своего. Всё остальное — в долг.

— Как его зовут? — спросила я.

— Кого?

— Того, кто приходил. Охранника. Он ведь не охранник.

— Нет, — сказал бог. — Он аудитор. Так их называют у нас. Тот, кто приходит, когда счёт сошёлся не в твою пользу, и предлагает переписать его — уже чужим почерком.

— И сколько таких, как я?

— Ты не хочешь этого знать.

— Я бухгалтер. Я всегда хочу знать.

Бог посмотрел на счётную машинку. На ту самую, с первого дня работы, с облупившейся кнопкой «итог», которую я так и не починила.

— Проверь её, — сказал он.

— Что?

— Твою машинку. Проверь. Ты пользовалась ею тридцать лет и ни разу не спросила, откуда она.

Я поднялась. Ноги слушались плохо, но слушались. Я перевернула машинку, и на дне, под резиновой прокладкой, там, где не бывает ничего, кроме пыли, я увидела выцарапанные буквы. Мелкие, торопливые. Отцовские.

Одно слово.

«Прости».

И под ним — цена. Число, которое я узнала бы из тысячи, потому что видела его каждый день последние пять лет. Столько я получила за мёртвых богов. Ровно столько. До копейки.

Я держала машинку в руках и чувствовала, как из-под прокладки, из-под отцовского слова, что-то тёплое поднимается к ладоням. И в этом тепле я вдруг отчётливо поняла две вещи.

Первая: отец не продал мне годы. Он продал всё остальное, чтобы выкупить эти.

Вторая: в полночь я не умру.

Потому что машинка считала. Считала все тридцать лет. И всё это время у меня был плюс, о котором я не знала.

Я подняла глаза на бога.

— Ты сказал, аудитор всегда дожидается второго «нет».

— Да.

— А что будет, если он дождётся «да»?

Бог долго молчал. Дольше, чем в прошлый раз. Дольше, чем все страницы отцовских книг.

— Тогда он получит ключ, — сказал он наконец. — От счёта, где лежат все годы, что он скупил у людей за двести лет. И он их потратит. Не на тебя. На всех. Сразу.

За окном, где-то на площади, начали бить часы. Я не считала удары. Я смотрела на дверь кабинета, на старый замок с задирающимся язычком, и слушала, как в коридоре, очень тихо, кто-то прислонился к ней спиной. И остался стоять.

Аудитор не ушёл. Он просто нашёл место поудобнее, чтобы ждать. И у него, в отличие от меня, было очень много времени.