Глава 3. Активы и пассивы

Это слово выжгло во мне всё, что я считала незыблемым. «Дочь». Не «Ревекка». Не «помоги». Не «беги». Просто — «Дочь». Как будто отец не оставлял сомнений в том, к кому обращается. Как будто он знал, что эту записку прочту именно я.

— Как давно она у вас? — спросила я, не отрывая глаз от листа.

— Четыре года и восемь месяцев, — ответил бог. Он говорил так, будто отчитывался перед ревизором. — Нашёл её в бухгалтерской книге, которую вёл сам, в день, когда исчез ваш отец.

— И вы не пришли раньше?

— Я пришёл, — сказал он. — Я пришёл в тот же день. Но монету я вам отдать не мог. И не потому, что не хотел. А потому, что её у меня украли.

Я подняла голову.

— Украли?

— В ту же ночь, — кивнул он. — Меня обчистили, как ларёчника. Взломали мой сейф, тот, что ни один вор пяти королевств не мог тронуть. Забрали монету, забрали половину расходов за год. И оставили вместо всего это.

Он мотнул головой в сторону листа.

— То есть кто-то знал, что монета существует. Знал, где она лежит. И знал, что вы придёте за мной.

— Или, — тихо сказал бог, — что вы придёте за монетой.

Тишина между нами стала плотной, как залежавшийся баланс. Я смотрела на него, и впервые за весь разговор видела не бога, а человека. Уставшего. Избитого. Который пять лет нёс чужую смерть и чужую тайну, потому что не мог её сбросить.

— Как вас зовут? — спросила я.

Он усмехнулся. Недобро, одними уголками губ.

— У людей, которые берут с меня плату, не принято спрашивать имя. Это плохая примета. Будто собираешься позвать меня снова.

— А я собираюсь, — сказала я. — Мы же теперь в деле вместе.

— Это ещё не решено.

— Решено, — отрезала я и положила монету на стол между нами. — Вы сказали, что он не оставляет следов. Но вы ошиблись. Он оставил один. Он оставил меня.

Бог смотрел на монету долго. Потом поднял взгляд, и в нём снова было то золото, с которым я столкнулась впервые. Тяжёлое, древнее, немигающее.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда посчитайте, Ревекка. Посчитайте, как вы умеете. Если он охотится за теми, кто ведёт учёт, — он уже знает о вас. Если он украл монету сегодня ночью — он знал, что вы придёте сюда. Если он оставил эту записку в моей книге — он знал, что вы её прочтёте.

Он подался вперёд.

— Так кто, по-вашему, ведёт этот учёт?

Я открыла рот. И закрыла. Потому что впервые в жизни бухгалтерский итог не сходился. Ни с одной стороны.

— Вы говорите, что он появляется там, где учёт ведётся хорошо, — медленно проговорила я. — И забирает того, кто его ведёт.

— Да.

— А вы сами? Вы, боги. Вы тоже ведёте учёт?

Бог замер. И в этом замирании я увидела всё.

— Каждый из нас, — сказал он наконец. — У каждого из нас есть книга. Своя. Свои расходы, свои доходы, свои долги. Мы не отличаемся от людей. Мы просто ведём счёт дольше.

— Тогда, — сказала я, и голос мой сел, — он охотится не на людей. Он охотится на богов. А люди — просто побочный улов. Ваш отец умер не потому, что вёл чей-то учёт. Ваш отец умер, потому что вёл учёт для вас.

Тишина.

Бог медленно поднялся. Он был высок, гораздо выше, чем казался, когда сидел. И в свете лампы я вдруг поняла, почему боги исчезают без следа. Потому что никто не хочет верить, что даже богов можно убить. Учёт не ведётся по мертвецам.

— Откуда вы знаете, что ваш отец вёл учёт для меня? — спросил он.

— Потому что монета, — сказала я. — Монета с его именем. Это не плата. Это — расписка. Он задолжал вам что-то. И вместо долга оставил дочь.

Я взяла монету со стола, сжала в кулаке и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вы наняли меня, чтобы я нашла того, кто охотится. Но вы не сказали мне главного.

— Чего же?

— Зачем он охотится. Зачем кому-то убивать богов, которые ведут учёт? Зачем трогать бухгалтеров и банкиров? Никто не убивает за цифры.

Бог долго молчал. Потом шагнул ко мне. Близко. Так близко, что я почувствовала холод его сюртука и запах старой бумаги.

— Затем, Ревекка, — сказал он тихо, — что за цифрами в наших книгах стоит не золото.

— А что?

— Сроки, — ответил он. — В каждой книге, что мы ведём, записаны не только долги. Там записано, сколько мы ещё проживём. Каждый бог знает свою дату. И только один человек, за всю историю, умел эти даты переписывать.

В комнате стало холодно, как в подвале банка в тот день, когда я нашла своего первого мёртвого бога.

— Ваш отец, — сказал бог. — Он был единственным, кто умел. И он переписал дату для каждого из нас. За это мы платили ему монетами с нашими именами.

Я смотрела на него. И в голове у меня, как в идеально свёрстанной книге, сходились все строки.

— Тогда охотник, — сказала я, — это не тот, кто убивает богов. Это тот, кто хочет узнать, как отец это делал. Он убивает их одного за другим, потому что каждый, кто умирает, уносит с собой страницу.

— Да.

— И он не может добраться до моего отца, потому что отец мёртв.

— Да.

— Поэтому он оставил вам записку. Со словом «Дочь». Потому что он знает — отец передал знание мне.

Бог не ответил. Он просто смотрел на меня. И в его глазах я увидела не страх. Я увидела жалость.

— Ревекка, — сказал он. — Это не охотник.

— А кто?

Он медленно достал из кармана вторую монету. Точно такую же, как моя. Серебряную, с выбитым именем. Только имя было не отцовское.

На ней было выбито: «Дочь».

— Это, — сказал он, — монета вашего отца. Та, что он отдал в уплату, когда переписывал свою собственную дату.

Я взяла её дрожащей рукой. Перевернула. И на обороте, мелкой, почти нечитаемой вязью, было написано то, от чего у меня остановилось сердце:

«За переписывание даты для Ревекки». И ниже — дата. Моя собственная дата. Которая, судя по монете, уже наступила.

— Сегодня, — прошептала я. — Сегодня моя дата.

И в этот момент, за моей спиной, тихо, почти ласково, скрипнула дверь банка.