Глава 2. Метод двойной записи

Он смотрел на меня долго. Так долго, что я успела мысленно перебрать три своих сейфа, два тайника и одну ячейку в чужом банке, где лежали документы, о которых не знал даже Хольт.

— У меня нет бухгалтера, — сказал он наконец. — Никогда не было.

— Тогда кто вёл ваш учёт?

— Никто. Я вёл его сам. — Он поднял бровь. — Разочарованы?

Я не ответила. Я смотрела на лист, который он положил между нами, и понимала, что это не бумага. Тонкая, почти прозрачная плёнка, на которой буквы выступали, как жилы на тыльной стороне ладони. Я не стала её касаться. За пять лет я усвоила одно правило: сначала тратят боги, потом меня.

— Ваш учёт, — повторила я. — Вы вёли его сами. Тогда вы знаете, сколько вас.

— Знаю.

— И знаете, кому всё достанется.

— Поэтому я здесь, — сказал он. — Я вёл учёт, но у меня нет вас. Понимаете разницу?

Понимала. Учёт — это цифры. Бухгалтер — это тот, кто их переживает. Боги ведут счета, пока есть чем платить. А потом счета становятся никому не нужны, и остаётся только вопрос о наследстве.

— Покажите мне, — сказала я и не удержалась: протянула руку к плёнке.

Он не остановил. И вот этого я не ожидала.

Плёнка обожгла не кожу. Она обожгла память. Перед глазами мелькнули строки — не цифры, а что-то глубже чисел, что-то, что было числами до того, как их придумали. Колонки, которые я не умела читать, но понимала. Приход. Расход. И одна строка, выведенная так аккуратно, что я узнала бы этот почерк где угодно, даже под землёй.

Имя моего отца.

Я отдёрнула руку. Плёнка легла обратно на стол, и в кабинете стало темнее, чем было.

— Откуда, — сказала я, и голос у меня был ровным, слишком ровным, — у вас имя моего отца?

— Он вёл мой учёт до меня, — сказал бог. — Двенадцать лет. Лучший из всех, кого я знал. Он умер, когда вы были маленькой. Вы об этом знаете?

— Знала.

— Знали, — повторил он. — А теперь знаете, что произошло с его записями?

Я смотрела на него и понимала, что он сейчас назовёт цену. Так всегда делают боги: сначала подкупают правдой, потом просят за неё заплатить.

— Его записи, — сказал он, — я хранил. Все двенадцать лет. До сегодняшнего вечера.

— Что вы с ними сделали?

— Сжёг.

Тишина в кабинете стала такой плотной, что я слышала собственный пульс в ушах.

— Зачем?

— Чтобы вас не нашёл тот, кто нас убивает. Ваш отец вёл учёт слишком хорошо. Он записывал всё, включая то, что записывать не следовало. И тот, кто охотится, искал не меня. Он искал записи моего счёта. А я не мог допустить, чтобы он нашёл их через вас.

Он помолчал.

— Я сжёг их сегодня утром. Час назад я сжёг дом, где они лежали. И теперь я здесь, с единственным бухгалтером, который остался в живых, кто умеет читать такие книги.

Я сглотнула. Три секунды, которые дал мне Хольт, кончились давно. Но я всё ещё держала ладони на столе.

— Вы сожгли дом, — сказала я. — Чей?

Он не ответил. И тут я поняла, почему он не отвечает. Потому что ответ был простой. Хотя нет — не простой. Ответ был страшный.

— Мой, — сказала я.

И впервые за весь вечер последний бог опустил глаза.

— Да, — сказал он. — Я сжёг ваш дом. Вместе с вашими вещами, вашими бумагами, вашим гроссбухом. Простите. Я знаю, что вы надеялись туда вернуться. Я знаю, что три года не ночевали там, но верили, что успеете. Вы не успеете.

Я не встала. Я не закричала. Я сделала то, что делала всегда, когда рушится всё: открыла свой гроссбух и провела черту.

— Тогда вы мне должны, — сказала я. — Вы мне должны больше, чем можете заплатить.

— Знаю, — сказал он. — Поэтому я и пришёл с этим.

Он протянул руку, и на ладони у него лежало то, что я не видела ни разу за пять лет. Маленькая серебряная монета. Но не простая. На ней было выбито имя моего отца.

Я смотрела на монету. И впервые за пять лет мне захотелось заплакать. Не от страха. Не от горя.

От того, что отец, которого я считала погибшим в банке, ждал меня все эти годы. И послал за мной последнего бога, чтобы я закончила то, что он начал.

— Я возьмусь, — сказала я.

— Хорошо.

— Но при одном условии.

— Каком?

Я взяла монету. Она была холодной, как чужая смерть.

— Вы достанете из той книги, которую сожгли, всё, что отец знал о том, кто охотится. И вы скажете мне, кто он такой. А потом мы вдвоём — я и вы — сведём счёт, который он открыл пять лет назад, когда убил моего отца.

Бог посмотрел мне в глаза. И я увидела в них не золото. Я увидела страх. Настоящий страх, человеческий, глубокий.

— Ревекка, — сказал он тихо. — Вы не поняли. Я не знаю, кто охотится. Я никогда не видел его. Никто из нас не видел. Он не оставляет следов, не оставляет имён. Он просто... появляется там, где учёт ведётся хорошо, и забирает того, кто его ведёт.

Я сжала монету в кулаке. Она врезалась в ладонь, как осколок.

— Тогда откуда вы знаете, что он существует?

— Потому что, — сказал бог, — он оставил записку. Одну. В моей книге. Единственный след за пять лет.

— Что в ней?

Он достал из внутреннего кармана сюртука сложенный лист. Не такой, как тот, что лежал на столе. Обычную, мяклую, человеческую бумагу.

— Только одно слово, — сказал он. — Написано рукой вашего отца.

Я взяла лист. Развернула. И прочла слово, после которого весь мой мир, вся моя бухгалтерия, все мои деньги и все мои планы на исчезновение — всё это сложилось в одну страшную, неопровержимую строку.

На листке было написано: «Дочь».