Глава 1. Три позиции в гроссбухе

Боги умирают, как и люди. Просто дольше и гораздо, гораздо дороже.

Первого я нашла случайно, и это единственная случайность за пять лет, в которой я готова признаться под протокол.

Восемнадцатое число, конец квартала, полтретьего ночи. У нас не сходились двенадцать тысяч по хранилищу, и я третьи сутки искала, где именно они потерялись. Двенадцать тысяч — не деньги для банка Хольта и Пеллера. Но у меня не сходилось, а если у меня не сходится, я не сплю, и в этом всё моё несчастье и вся моя карьера.

Я спустилась в нижний ярус — тот, что под хранилищем, где стоят старые короба с документами восьмидесятилетней давности, а стены сложены из блоков, которые старше самого банка.

Он лежал между шестым и седьмым стеллажом.

Я не буду описывать, как выглядит умирающий бог. Скажу только, что он был большой и его было слишком много для того места, куда он поместился, и что от него шёл свет, но свет этот не освещал ничего вокруг. Свет лежал на нём, как испарина.

Я стояла с лампой в руке минуты три. Потом присела на корточки и спросила первое, что пришло в голову:

— Простите. Это вы взяли двенадцать тысяч?

Он засмеялся. Смех у него был длинный, как обвал.

— Двадцать шесть, — сказал он. — Двенадцать вы найдёте в проводке за третье, там ошибка вашего младшего клерка. Остальные четырнадцать — мои.

Так я познакомилась с Хапи, богом разлива и достатка, чей храм снесли за сорок один год до моего рождения, чтобы построить на его месте товарную биржу.

Он умирал восемь дней. Я приходила каждую ночь.

Всё, что вам рассказывают про смерть бога, — враньё, и враньё красивое, а красивое враньё всегда самое дорогое. Никакого грома. Никакой отверзшейся земли. Умирающий бог — это огромный, тихий, очень вежливый должник, который постепенно перестаёт помнить, как его звали.

На четвёртую ночь он спросил, чем я занимаюсь.

— Считаю, — сказала я.

— Что считаешь?

— Всё. Что дадут.

Он молчал долго, а потом сказал фразу, из-за которой я, собственно, здесь, а не в конторе на Малой Литейной, где могла бы дослужиться до старшего и умереть в шестьдесят три от вина и бумаг.

— Тогда посчитай меня, — сказал он. — Я никогда не знал, сколько меня.

Оказалось — очень много.

Оказалось, что бог, который умирает, не исчезает. Он рассыпается на позиции, и позиции эти вполне материальны: пепел храма, который стоит дороже золота у алхимиков; последний вздох, за который южная гильдия платит как за годовую выручку рудника; тридцать девять слов истинного имени, каждое из которых продаётся отдельно и покупается по-настоящему бешеным ценам. И ещё сотня мелочей, о которых знают, наверное, человек двадцать во всём мире, и я одна из них — потому что я единственная догадалась не молиться и не бежать, а сесть рядом и составить опись.

Хапи умер на восьмые сутки. Я закрыла ему глаза — их у него было три, и это отдельная неприятная работа — и вернулась наверх с описью на четырнадцати листах.

Через полгода я купила первый дом. Через два — вышла из банка, но не совсем: я оставила за собой кабинет и должность, потому что кабинет в банке Хольта и Пеллера — это не место работы, это адрес, по которому тебе доверяют.

Сейчас у меня в гроссбухе три позиции.

Хапи, разлив и достаток. Сехмет, гнев и врачевание, — эта умирала тяжело, полгода, в сухом доке заброшенной верфи, и заплатила мне за то, чтобы я была рядом, потому что боги, оказывается, тоже не любят умирать в одиночестве. И третий, чьё имя я в бумагах не пишу, а пишу «позиция три», потому что за его имя мне назначили цену, от которой у меня до сих пор портится настроение: я его продала, и я до сих пор не уверена, что имела право.

Три бога — это замок в предгорье, четыре счёта в трёх городах, доля в перевозках и достаточно свободных средств, чтобы больше никогда ни у кого ничего не просить.

Мне тридцать шесть лет. Я не охотница. Я никого не убила — и это, между прочим, правда, я проверяла себя по этому пункту чаще, чем по любому другому. Я просто прихожу, когда всё уже происходит, и веду учёт.

Кто-то же должен вести учёт.

Сегодня двадцать девятое, вторник, за окном моего кабинета серо и низко, и город внизу похож на подшивку, которую забыли разобрать.

Передо мной открыт гроссбух. Не тот, рабочий, а второй, который я держу в сейфе и в котором вместо чисел — имена. Три колонки: ушедшие, уходящие, оставшиеся.

В первой колонке сорок два имени. Зевс, Гера, Посейдон, Аид, Деметра, Арес, Афина, Аполлон, Артемида, Гефест, Гермес, Дионис. Ра, Осирис, Исида, Сет, Хатхор, Тот, Анубис, Птах, Маат, Хапи, Сехмет, Амон. Индра, Агни, Варуна, Митра, Сома, Кали, Шива, Вишну, Брахма, Лакшми, Сарасвати, Яма. И ещё шесть, которых я вписала за последние девять месяцев.

Во второй колонке — двое. Оба далеко, оба, судя по отчётам моих людей, продержатся ещё год-полтора.

В третьей колонке одно имя.

Одно.

Пять лет назад их было полторы сотни. Никто не понимает, куда они деваются. Жрецы говорят про уход в высшие пределы, это красиво и ничего не объясняет. Академия говорит про истощение веры, это скучно и тоже ничего не объясняет, потому что Сехмет умирала в городе, где ей до сих пор жгут свечи каждое утро.

У меня своя версия, но версии в гроссбух не пишут.

Скажу только, что за пять лет я обратила внимание на одну странность в датах. Между уходом Хапи и уходом Сехмет прошло два года и одиннадцать дней. Между Сехмет и позицией три — год, шесть месяцев и одиннадцать дней. Между позицией три и той, шестой из моего списка, — десять месяцев и одиннадцать дней.

Одиннадцать дней. Всегда одиннадцать.

Сроки сокращаются вдвое, а хвост остаётся тот же. Так не выглядит естественное угасание. Так выглядит график погашения.

Если умрёт последний, у меня будет столько, что я смогу исчезнуть сама. Не спрятаться — исчезнуть. Купить себе новое имя, новую биографию, дом на другом берегу и лет тридцать очень скучной, очень тихой жизни, где самое опасное событие — это градобой в мае.

Я считала. Мне не хватает ровно одного.

Стук в дверь был вежливый. Два раза, с паузой.

Мой секретарь стучит трижды и быстро. Курьеры не стучат вообще. Господин Пеллер стучать разучился в тот год, когда стал владельцем.

— Войдите.

Он вошёл и закрыл за собой дверь.

Мужчина. Очень хороший костюм — не дорогой, а именно хороший, что дороже. Тёмные волосы, лицо неправильно-красивое: если разобрать его по частям, каждая часть чуть-чуть не оттуда, а вместе смотреть невозможно.

И глаза.

Я работаю с золотом восемнадцать лет и различаю четыре десятка оттенков на глаз, без пробирного камня. У него глаза были того цвета, который в моей практике встречался ровно дважды: у монет, отлитых из храмового металла.

Я очень медленно закрыла гроссбух.

— Не закрывайте, — сказал он. — Я уже видел.

— Что именно вы видели?

— Свою колонку. — Он сел напротив, не спрашивая. — Она у вас узкая. Мне польстило.

Я положила ладони на стол. Обе. Так учил меня старый Хольт: когда не знаешь, что делать, покажи руки, это выигрывает три секунды.

Три секунды мне были очень нужны.

— Вы пришли меня убить, — сказала я. Не вопросом.

— С какой стати?

— Я продала имя вашего брата. Тридцать девять слов, по частям, четырём покупателям. Мне заплатили столько, что я до сих пор не потратила и трети.

— Я знаю, — сказал он. — Я читал опись. Отличная работа, кстати. Вы единственная, кто разделил слова по функции, а не по звучанию. Никто до вас не додумался.

И тут он улыбнулся, и вот с этого места мне стало по-настоящему нехорошо.

— Ревекка, — сказал последний бог. — Я пришёл не убивать. Я пришёл нанять вас.

— Кем?

— Бухгалтером. — Он положил на стол сложенный лист, и я увидела, что это не бумага. — Я умираю, как и все они. У меня, по моим подсчётам, четыре месяца. И я, в отличие от Хапи, прекрасно знаю, сколько меня. Вопрос не в этом.

Он подвинул лист ко мне.

— Вопрос в том, кому всё это достанется. Я хочу, чтобы вы свели мой баланс до последнего медяка. И я хочу, чтобы вы сделали это раньше, чем меня найдёт тот, кто нас всех убивает.

В кабинете было очень тихо. Внизу, на улице, прогремела ломовая телега.

— Значит, вас убивают, — сказала я.

— Разумеется, — сказал он. — А вы что думали?

Я думала. Пять лет думала. И у меня была версия, которую я никогда не записывала в гроссбух, потому что в гроссбух не пишут догадок.

Я посмотрела на свои три позиции. Потом на его глаза цвета храмового золота.

— Прежде чем я отвечу, — сказала я, — один вопрос. Профессиональный.

— Слушаю.

— Кто из ваших вёл учёт до меня?

И вот тогда он перестал улыбаться.