Глава 6. Список потерь

— Золпидем, — сказала Тамара. — В пачке, не в заварке отдельно, а прямо в самих листьях, будто кто-то раскрошил таблетки и перемешал с чаем заранее, один раз, оптом, чтобы не приходить каждую неделю. Доза небольшая, на один вечер не почувствуешь ничего, кроме того, что быстро и крепко уснул. Но если пить такой чай месяцами...

— То не помнишь вечеров, — закончил я за нее.

— То не помнишь вечеров, — согласилась она. — Кирилл, кто-то травил тебя в твоей собственной квартире не один месяц.

Я стоял в прихожей с ключом в кулаке и слушал свое имя из чужого рта в первый раз за пять лет, и мир не рухнул, хотя я почему-то думал, что рухнет.

— Откуда ты знаешь это имя, — сказал я не как вопрос.

— Личное дело смотрела в две тысячи девятом, когда тебя переводили к нам, — сказала Тамара тихо. — Раз в жизни видела, запомнила. Ты сам себя называешь по фамилии брата пять лет, и я решила, что это твое право, раз тебе так легче. Не мое дело было спрашивать.

Я не нашелся, что ответить, и она, кажется, поняла это правильно, потому что не стала ждать ответа.

— По резцу тоже есть, — сказала она. — Такая модель шла инженерным и саперным частям, комплектами по восемь штук, для строевой подготовки по дереву, не смейся, была такая программа в девяностые, отменили давно. Я подняла архив утерь по твоей бывшей части, звонила знакомому во внутреннюю службу. Один комплект числится сгоревшим на складе в девяносто восьмом. Второй — списан как утраченный при демобилизации военнослужащего, признанного негодным по состоянию здоровья через два месяца после того случая, который стоил тебе контузии.

— Фамилия, — сказал я.

— Ефремов, — сказала Тамара. — Ефремов Тимофей Андреевич, тысяча девятьсот восемьдесят второго года. В личном деле — сапер, легкое ранение, тяжелая контузия, дальше диагноз, который я тебе по телефону читать не буду, сам приедешь — покажу. С учета в психоневрологическом диспансере снят в позапрошлом году как не являющийся более трех лет. С места регистрации выписан в том же году, новый адрес не подавал.

Я закрыл глаза. Т. Ефремов. Хвост фамилии на обороте фотографии, вычеркнутый ногтем, но не до конца.

— Спасибо, Тамар, — сказал я.

— Кирилл, — сказала она, и снова это имя резануло, как будто она специально повторяла его теперь, раз уже произнесла один раз и обратно не спрячешь. — Будь осторожен. Человек с таким диагнозом и таким прошлым, который пять лет носит в кармане чужой резец, — это не версия для отработки шести фамилий по спискам. Это адрес, который надо искать, а не фамилию, которую можно вызвать повесткой.

Рогачеву я позвонил, не выходя из подъезда.

— Все шесть чистые, — доложил он сразу. — Двое даже под камерами в интересующие ночи, остальные подтвердили родственники, я проверил по два человека на каждого. Список закрыт, товарищ майор. Извините.

— Не извиняйся, — сказал я. — Список был правильный, просто не про то преступление. У меня есть фамилия.

Я рассказал ему все, кроме имени на зеркале, это я оставил себе, но про резец, про Ефремова, про диспансер рассказал полностью. Рогачев молчал, слушал, и я слышал, как в трубке шуршит бумага: он что-то записывал на ходу.

— Товарищ майор, — сказал он, когда я закончил, — по Соколовой, по девушке пропавшей. Я нашел ее переписку с сайтом памяти, тем самым, про который говорила мать. Последний месяц она вела диалог в личных сообщениях с одним пользователем, ник без фотографии, «сапер82». Писала ему вопросы про несостыковки в наградном листе за тот эпизод, про который вы спрашивали утром. Он отвечал уклончиво, потом вовсе замолчал за три дня до того, как она пропала. IP последнего входа — с телефона, включенного один раз, недалеко от кольцевой, восточный сектор.

Восточный сектор. Промзона. Котельная.

— Сапер восемьдесят два, — повторил я. — Год рождения Ефремова — восемьдесят второй.

— Он самый, — сказал Рогачев, и в голосе у него была та особая интонация, с которой опера произносят имя человека, которого еще час назад не существовало, а теперь он единственный, кто существует.

Я поехал не домой и не в отдел, а к Северину.

Полковник Северин командовал батальоном, в котором я служил, и вышел на пенсию за год до моей контузии, то есть формально был уже не при делах в тот день, когда все случилось, но я знал, что он держит руку на пульсе бывших сослуживцев так, как держат ее люди, у которых, кроме этой руки, ничего в жизни не осталось. Жил он на съемной даче в получасе езды, и когда я вошел, он не удивился, будто ждал меня все эти пять лет и только не знал, в какой день я приду.

— Кирилл, — сказал он, и я вздрогнул второй раз за день от собственного имени. — Наконец.

— Вы знали, — сказал я. — Все это время знали, кто я на самом деле.

— Я подписывал бумаги, — сказал Северин тяжело, усаживаясь в кресло и не глядя мне в глаза. — В госпитале было двое тяжелых с ожогами лица, оба без сознания, у обоих жетоны потеряны или оплавлены. Медсестра составляла список по остаткам одежды и по тому, кто где лежал на носилках. Она ошиблась, или не ошиблась, а просто записала так, как ей было проще, — я не знаю до сих пор. Я подписал акт об идентификации, потому что подписывать его должен был кто-то, а других свидетелей, способных говорить, в тот момент не было.

— А когда я очнулся и назвался чужим именем, вы почему не поправили?

— Потому что ты не назвался, — сказал Северин. — Ты просто не спорил, когда тебя так называли, а мать твоя, когда приехала в госпиталь, обняла того, кто лежал под этим именем, и я не нашел в себе сил сказать ей, что она обнимает не того сына. Через два дня стало ясно, что второй не выживет. Тогда было уже поздно что-то менять — как бы ты это объяснил матери, которая уже похоронила одного и обрадовалась, что второй жив?

Я сидел и слушал, и где-то очень глубоко, там, где я держал все пять лет вопрос, который боялся себе задать прямо, шевельнулось облегчение, мерзкое, стыдное облегчение от того, что это была не совсем моя вина, что решение принял кто-то другой раньше меня, а я просто не стал спорить с чужой ошибкой, потому что спорить значило снова хоронить брата, теперь уже вслух, при живой матери.

— Ефремов, — сказал я. — Расскажите про Ефремова.

Северин долго молчал.

— Тимофей вытаскивал вас двоих из-под обстрела, — сказал он наконец. — Двоих сразу не мог, тащил по очереди. Первым дотащил тебя. За вторым не успел вернуться — накрыло минометным, его контузило, у него началось кровотечение, он потерял сознание сам в десяти метрах от того места, где лежал твой брат. Когда пришла вторая группа, брат был уже мертв. По документам это записали как «несвоевременная эвакуация по причине неудовлетворительных действий сопровождающего». Тимофею вкатили выговор, потом комиссовали по здоровью, а через полгода лишили и той небольшой пенсии, потому что комиссия при переосвидетельствовании решила, что диагноз преувеличен.

— Он спас меня и потерял все за то, что не спас второго.

— Он спас тебя, — тихо сказал Северин, — и до сих пор, кажется, не простил себя за то, что выбрал, кого тащить первым. А выбирать пришлось ему, не тебе и не мне. Он лежал ближе, вот и все, вот вся причина, по которой один из вас живой сидит сейчас в моем доме, а второй — на кладбище под чужим именем.

— Почему вы никогда не пытались это исправить? Документы, могилу, все.

Северин посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который задает вопрос, ответ на который знает сам, но хочет услышать вслух чужим голосом, чтобы не быть единственным виноватым.

— А ты пытался? — спросил он. — Пять лет прошло. Ты знал свое настоящее имя не хуже меня и тоже молчал. Может, я не поправил бумагу, потому что подписывать заново — значит признать, что я, командир, за три года не выучил в лицо двух своих же людей и различал их только по родинке, о которой вспомнил слишком поздно. А может, я просто пожалел твою мать во второй раз хоронить сына, которого она уже похоронила один раз. У каждого из нас была причина промолчать, Кирилл. У тебя своя, у меня своя, у Тимофея, видимо, тоже была — только его причина оказалась такой, что он взял в руки резец.

— Как его мать? Жива?

— Умерла в марте, — сказал Северин, и что-то дрогнуло у него в лице. — Я узнал случайно, через военкомат, когда наводил справки о пенсии. Последние два года она была совсем плоха, память путала, звала его именем младшего брата, который у них в семье умер в детстве от менингита. Тимофей ходил к ней в интернат каждую неделю, я знаю это точно, мне сказала санитарка. А после марта, видимо, ходить стало некуда.

Март. Пять лет и четыре месяца назад Гусаров получил свою букву «К» в марте. И снова март, теперь этого года, и с этого самого марта интервалы между телами сократились до двух с половиной месяцев.

Я записал это в голове рядом с остальным и почувствовал, как земля под расследованием наконец становится твердой, а не зыбкой: не мистика, не шифр ради шифра, а человек, у которого умерла последняя причина сдерживаться.

Он встал, подошел к комоду, вытащил папку, тонкую, пожелтевшую.

— Последний адрес, который у меня есть, — сказал он, протягивая листок. — Дом на снос в промзоне, рядом со старой котельной. Он снимал там комнату у сторожа лет до три назад, пока сторож не умер. Дальше не знаю. Но если человек пять лет ходит на одно и то же место, Кирилл, он ходит туда не просто так.

Я взял листок. Адрес был знаком мне лучше, чем я хотел бы признать: сектор Д, промзона, тринадцать километров двести метров по прямой от моего дома.

Ровно та точка, которую я вычислил в четыре ноль пять утра, в ту самую первую ночь, когда все это только начиналось.

Из машины я позвонил Рогачеву во второй раз.

— Есть адрес, — сказал я. — Дом сторожа у котельной, сектор Д. Тот самый, куда я ездил один в первый день, когда еще не вызвал группу.

— А теперь вызовете?

Я посмотрел на листок в руке, на почерк Северина, на цифры, которые в ту первую ночь вычислял сам, в одиночку, боясь, что если группа приедет раньше меня, тринадцатый так и останется живым только на бумаге.

— Теперь вызову, — сказал я, и произнести это оказалось труднее, чем я думал, потому что вместе с этим я признавал вслух, что все эти дни прятал улики и водил за нос собственное начальство ради того, чтобы решить дело в одиночку, и что теперь это решение стоило мне последнего права решать в одиночку.

— Товарищ майор, — сказал Рогачев после паузы, и голос у него сел, — пока вы ехали, пришло от оператора. Последний телефон Соколовой поймал вышку сорок минут назад. В том же секторе. Кто-то включал его на несколько секунд и снова выключил.

Сорок минут назад. Значит, кто-то из них, либо она сама, либо тот, кто ее держит, был жив и рядом с телефоном сорок минут назад.

— Поднимай группу, — сказал я. — Официально, с докладом, с бронежилетами, со всем, что положено. Я еду туда сейчас, буду на подъезде через двадцать минут, встретимся на границе промзоны, дальше не одна.

— А если он услышит машины и...

— Значит, приедем тихо и встанем за периметром, — сказал я. — Но я не поеду туда снова один. Один раз я уже решил, что имею на это право, и все эти дни, что я молчал, кто-то, возможно, платил за мое молчание временем, которого у него уже не оставалось.

Я положил трубку, завел машину и первый раз за пять лет поехал навстречу тому, чего боялся, не один.