Глава 3. След на подошве

Я стоял в прихожей, смотрел на свои мокрые ботинки и слушал, как на кухне закипает чайник. Где-то позади, за стеной, спал Рогачев, и я почти физически ощущал, как его ровное дыхание выстукивает неторопливый ритм где-то на границе сна. Мне хотелось оглянуться, позвать его, показать ботинки, спросить — а как же они, если я не выходил?

Я не оглянулся.

Потому что уже понял: оглянуться — значит признать, что я спрашиваю не его. Я спрашиваю самого себя. А я не хотел получать этот ответ, потому что в глубине души знал, что он будет.

Я снял ботинок с правой ноги и поднес к свету из кухни. Подошва была черной, мокрой, и на ней, влепленной в резину, держался лист. Не кленовый и не дубовый — маленький, смятый, почти черный от сырости, с мокрой кромкой, которая отпечаталась на узоре подошвы четко, как печать на сургуче.

Такой лист я видел вчера. Такие же, вперемешку с гравием, лежали под сводчатым входом старого дома на Набережной, где я провел четыре часа, опрашивая соседей по делу о пропавшей девушке. Я помнил запах мокрой листвы, помнил, как скользили ноги по мелкому гравию, когда я обходил дом со двора.

Я не выходил сегодня ночью. И все же лист был здесь, на подошве, и он был оттуда. Я провел пальцем по мокрому краю. Вода была холодной. Слишком холодной для шести утра, для квартиры, где всю ночь топили батареи.

За моей спиной скрипнуло кресло.

— Ты уже на ногах, — сказал Рогачев хрипло, со сна. — Я думал, ты спишь до семи.

Я медленно опустил ботинок на место, носком к стене, как всегда, и повернулся. Рогачев стоял в проеме, мял глаза кулаком, и в его детском, припухшем лице не было ничего, кроме недосыпа.

— Костя, — спросил я, — ты вставал ночью?

— В три. В туалет. Ты спал, — он зевнул. — Дверь была заперта, я не выходил. Ты знаешь, я не выходил.

— Я знаю, что ты не выходил. — Я говорил медленно, подбирая слова, как подбирают осколки, чтобы не порезаться. — Я спрашиваю не потому, что сомневаюсь. Я спрашиваю, не слышал ли ты, как кто-то открывал дверь. Изнутри.

Рогачев опустил руку. Глаза его прояснились разом, как бывает у людей, когда они понимают, что им не показалось, что разговор не пустой.

— Нет, — сказал он. — Я не слышал, как открывали дверь. Я слышал, как кто-то вошел.

Вот теперь я оглянулся.

— В три часа, — продолжил он, глядя мне прямо в лицо. — Ты спал, я слышал твое дыхание. И я услышал, как щелкнул замок. Тихо, как щелкает, когда открывают очень медленно, чтобы не разбудить. Я подумал — показалось. Но потом я услышал шаги. На кухне.

— Ты встал?

— Нет. Я лежал. Я думал, это ты.

Я перевел взгляд на раковину. Две кружки. Чай и кофе. Я не пью кофе с сентября.

— Это был не я, — сказал я.

Рогачев посмотрел на кружки, потом на меня. Он был хорошим оперативником, лучшим, кого я вытащил из уличного отдела, и я видел, как в его голове со щелчком встают на место детали, которые я складывал пять лет.

— Товарищ майор, — сказал он тихо. — У вас в доме был кто-то. Этой ночью. Пока вы спали. И вы хотите сказать, что не знаете кто.

— Я хочу сказать, — ответил я, — что он пил кофе. Из моей кружки. Которой у меня не было.

Рогачев шагнул ко мне, и я увидел, как его лицо меняется — из недосыпа в то, что бывает у людей, когда они наконец нащупывают нить в темноте.

— Он оставил что-то, — сказал Рогачев. — Тот, кто приходил. Он всегда оставляет букву. Вы проверяли?

Я не проверял. Я стоял в прихожей, смотрел на мокрые ботинки и на лист, влепленный в подошву, и не проверял, потому что боялся, что найду не то, что я привык находить.

Потом я все-таки прошел на кухню. Медленно, как ходят по тонкому льду. Подошел к столу, где стояла моя кружка с чаем — та, что осталась до половины, — и там, у блюдца, лежала записка.

Не буква.

Я взял ее. Бумага была сухой, сложенной вчетверо, и на ней знакомым, моим почерком было написано одно слово. Я читал его, и у меня не было сил поднять глаза на Рогачева, потому что почерк был мой, а слова я не помнил, чтобы писать.

На записке было написано: «Ты близко. Вчера ты чуть не увидел меня. Я спал в твоей кровати, пока ты работал. Пахнет тобой. Возвращайся».

А внизу, мелко, припиской, которой я вдруг узнал, как узнают собственный голос в чужой записи, стояло:

«Буква на этот раз — Е. Догадайся, куда я ее положил».

Я поднял голову. Рогачев стоял напротив, и в руке у него, на ладони, лежала маленькая, вырезанная из плотной бумаги буква «Е». Он держал ее так, будто она обжигала.

— Она была у вас под подушкой, — сказал он. — Я застелил кровать, пока вы были в прихожей. Она выпала.

Я смотрел на букву, и где-то очень далеко, на самой границе сознания, у меня щелкнуло. Не так, как щелкает замок. Так, как щелкает пазл, когда последний кусок ложится на место, и картинка вдруг становится целой, и ты понимаешь, что собирал ее не для того, чтобы увидеть пейзаж.

А чтобы увидеть, кто смотрит на тебя с той стороны.

— Е, — повторил я. — Он дает мне «Е».

— Вы знаете, — сказал Рогачев. — Вы знаете, что это за слово.

Я не ответил. Я смотрел на букву, и у меня перед глазами стояли все предыдущие — А, Р, О, У, К, Б — каждая на своем теле, каждая как поцелуй на лбу, каждая как признание. Я медленно складывал мозаику мёртвых, и с каждой новой буквой я понимал, что он не хотел, чтобы я его поймал.

Рогачев шагнул ближе. Лицо у него было белым, как бумага, из которой вырезали букву.

— Товарищ майор, — сказал он. — Сколько букв вам осталось прочитать?

Я посмотрел на него, и впервые за пять лет я не смог ответить на вопрос, который сам бы задал первым.

Я подошел к входной двери и, не оглядываясь на Рогачева, повернул ручку. Дверь была заперта на два оборота. Я отпер ее. И посмотрел на внутреннюю сторону дверного полотна, туда, где всегда лежит бумажка с моим расписанием на неделю.

Поверх расписания, моей рукой, сухим маркером, было выведено:

«Ты уже прочитал все буквы. Осталась одна. Она на тебе. Посмотри в зеркало».

И внизу, мелко, криво, как пишут, когда рука дрожит от нетерпения:

«Я оставил её на твоей спине, пока ты спал».

За моей спиной Рогачев молчал. Я слышал, как он дышит — коротко, часто, как дышат люди, которые боятся сделать шаг. Я не делал шага. Я стоял, прижавшись лбом к холодной двери, и чувствовал, как под рубашкой, на лопатках, что-то горит.

Я не помнил, чтобы кто-то писал на моей спине.

Но я помнил, как проснулся в шесть ноль четыре, от будильника, которого не заводил, и как спина чесалась, и как я не обратил на это внимания.

Я медленно расстегнул рубашку.