Глава 4. Цифры на воротах

Я смотрела на его запястья, и мир вокруг сузился до двух красных полос, до этого пакета молока, который он держал так, будто держал ребёнка. Свежие следы. Не зажившие. Под ними, чуть глубже, проступали старые — бледные, почти белые, как шрамы давно затянувшихся ран.

— Максим… — начала я, но он не дал мне договорить.

— Я сказал — не надо было ехать. — Он шагнул вперёд, и я почувствовала, как позади меня напряглась Лена. — Этот дом, эти ворота, эти цифры — всё это не моё. Всё это чужое.

— Тогда чьё? — спросила я. Голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему в глаза. — Чей это адрес, Максим? Почему моя трудовая книжка знает его лучше, чем ты?

Он опустил взгляд на пакет. Провёл пальцем по конденсату, оставляя в каплях мутную дорожку.

— Это адрес матери Сергея, — сказал он наконец. — Не моей. Сергея.

Тишина повисла между нами, тяжёлая, как мокрый снег. Я перевела дыхание.

— Ты только что назвал себя чужим именем. Ты сказал «Сергея» так, будто это не ты. Будто Сергей — отдельный человек, который где-то там, а ты — здесь.

Лена выдохнула у меня за спиной, коротко и остро, как от удара. Максим — или Сергей, или кто он там был — поднял на меня глаза, и в них впервые за всё время я увидела не маску, а что-то похожее на настоящую боль.

— Потому что так оно и есть, Ира. — Он шагнул ближе, и я автоматически сделала шаг назад, к Лене. — Ты знаешь Сергея. Ты любила Сергея. Ты делила с ним постель, квартиру, мечты. А меня… меня не существует. Меня придумали. Придумали для неё, для Ромки, для этой жизни, которой у меня никогда не должно было быть.

— Придумали? — переспросила я. — Кто придумал?

Он молчал так долго, что я уже решила — не ответит. Потом он сунул пакет молока мне в руки, резко, будто избавлялся от чего-то лишнего, и закатал рукав куртки до локтя.

Там, выше следов от верёвки, на внутренней стороне предплечья, был шрам. Длинный, ровный, хирургический. Я таких видела у своего отца после операции на сердце. Но этот был не на груди — на предплечье, на самом венозном сгибе, где ставят капельницы.

— Её звали Ольга, — сказал он. — Она была врачом. Она же и придумала это имя — Максим. Понимаешь, Ира? Не я выбрал себе чужую жизнь. Мне её вживили.

— Кто? — прошептала Лена из-за моего плеча. Она сжимала мою куртку так, что подушечки пальцев побелели. — Кто такая Ольга?

— Женщина, которая позвонила тебе, — Максим посмотрел на Лену, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое. — Которая дала тебе этот адрес. Которая выцарапала цифры на воротах. Которая, если я прав, всё это время вела нас всех — как по нотам.

Он опустил рукав. Взял у меня пакет молока — я даже не заметила, что всё ещё держу его, — и кивнул куда-то за ворота, туда, где за поворотом улицы темнел сосновый лес.

— Этот адрес, дом матери, Новые годы, которые ты вспомнила, — я ни разу там не был. Ни разу, Ира. Потому что у меня нет матери. У меня нет ни одного воспоминания раньше, чем пять лет назад. И все эти годы я думал, что это просто провал. Память отшибло — аварией, ударом, ещё чем-то. А потом появилась ты.

Он сделал шаг ко мне, и на этот раз я не отступила.

— Ты появилась, и ты называла меня Сергеем. Ты рассказывала вещи, которых я не знал, — но они звучали как правда. Ты говорила мне про мать, про дом за городом, про Новые годы, когда ещё верили, что всё впереди. И я впервые за пять лет понял: я не ошибся в себе. Меня не просто лишили памяти. Мне её заменили.

Лена вдруг резко отпустила мою куртку и шагнула вперёд, между мной и Максимом. Глаза её сузились.

— Ты врёшь, — сказала она. — Я смотрела на тебя пять лет. Я знаю, как ты держишь Ромку, как ты ставишь кружку, как злишься, когда что-то не получается. Никто не может сыграть это пять лет подряд.

— Вот именно, — тихо ответил он. — Никто не может. А она смогла. Потому что она не играла, Лена. Это не маска. Это — я. Просто она взяла человека без памяти и… — он осекся, будто слова застряли. — И написала ему новую жизнь. По чужим чертежам.

С улицы, из-за поворота, донеслось урчание мотора. Некрасивое, натужное, будто машина тянула что-то тяжёлое. Мы все трое повернули головы.

— Это не соседская, — сказал Максим, и в голосе его впервые прозвучала настоящая тревога. — Соседи спят. Все спят, кроме нас.

Фары скользнули по забору, выхватили из темноты наши фигуры, замерли на секунду — и погасли. Дверца хлопнула. Потом вторая.

По гравию зашуршали шаги. Лёгкие. Женские. Максим выдохнул сквозь зубы одно слово — такое тихое, что я едва разобрала, но оно ударило меня сильнее, чем всё, что было до этого:

— Ольга.

Я обернулась к калитке не потому, что хотела, — ноги сами понесли меня. И там, в свете догорающих фар, стояла женщина. Невысокая, в тёмном пальто. Она держала за руку мальчика лет шести, который смотрел на меня огромными, знакомыми до дрожи глазами — глазами Сергея, каким я знала его в двадцать пять.

— Здравствуй, Ира, — сказала женщина спокойно, будто мы были старые подруги. — Я так боялась, что ты не приедешь. Собирайся. Нам нужно уехать отсюда, пока не поздно.

И она улыбнулась — той самой улыбкой, что я видела на фотографии, где мой муж держал на руках чужого сына и выглядел счастливым так, как со мной — никогда.