Глава 4. Цифры на воротах

Я смотрела на его запястья, и мир вокруг сузился до двух красных полос, до этого пакета молока, который он держал так, будто держал ребенка. Свежие следы. Не зажившие. Под ними, чуть глубже, проступали старые – бледные, почти белые, как шрамы давно затянувшихся ран.

– Максим… – начала я, но он не дал мне договорить.

– Я сказал – не надо было ехать. – Он шагнул вперед, и я почувствовала, как позади меня напряглась Лена. – Этот дом, эти ворота, эти цифры – все это не мое. Все это чужое.

– Тогда чье? – спросила я. Голос дрожал, но я заставила себя смотреть ему в глаза. – Чей это адрес, Максим? Почему моя трудовая книжка знает его лучше, чем ты?

Он опустил взгляд на пакет. Провел пальцем по конденсату, оставляя в каплях мутную дорожку.

– Это адрес матери Сергея, – сказал он наконец. – Не моей. Сергея.

Тишина повисла между нами, тяжелая, как мокрый снег. Я перевела дыхание.

– Ты только что назвал себя чужим именем. Ты сказал «Сергея» так, будто это не ты. Будто Сергей – отдельный человек, который где-то там, а ты – здесь.

Лена выдохнула у меня за спиной, коротко и остро, как от удара. Максим – или Сергей, или кто он там был – поднял на меня глаза, и в них впервые за все время я увидела не маску, а что-то похожее на настоящую боль.

– Потому что так оно и есть, Ира. – Он шагнул ближе, и я автоматически сделала шаг назад, к Лене. – Ты знаешь Сергея. Ты любила Сергея. Ты делила с ним постель, квартиру, мечты. А меня… меня не существует. Меня придумали. Придумали для нее, для Ромки, для этой жизни, которой у меня никогда не должно было быть.

– Придумали? – переспросила я. – Кто придумал?

Он молчал так долго, что я уже решила – не ответит. Потом он сунул пакет молока мне в руки, резко, будто избавлялся от чего-то лишнего, и закатал рукав куртки до локтя.

Там, выше следов от веревки, на внутренней стороне предплечья, был шрам. Длинный, ровный, хирургический. Я таких видела у своего отца после операции на сердце. Но этот был не на груди – на предплечье, на самом венозном сгибе, где ставят капельницы.

– Ее звали Ольга, – сказал он. – Она была врачом. Она же и придумала это имя – Максим. Понимаешь, Ира? Не я выбрал себе чужую жизнь. Мне ее вживили.

– Кто? – прошептала Лена из-за моего плеча. Она сжимала мою куртку так, что подушечки пальцев побелели. – Кто такая Ольга?

– Женщина, которая позвонила тебе, – Максим посмотрел на Лену, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое. – Которая дала тебе этот адрес. Которая выцарапала цифры на воротах. Которая, если я прав, все это время вела нас всех – как по нотам.

Он опустил рукав. Взял у меня пакет молока – я даже не заметила, что все еще держу его, – и кивнул куда-то за ворота, туда, где за поворотом улицы темнел сосновый лес.

– Этот адрес, дом матери, Новые годы, которые ты вспомнила, – я ни разу там не был. Ни разу, Ира. Потому что у меня нет матери. У меня нет ни одного воспоминания раньше, чем пять лет назад. И все эти годы я думал, что это просто провал. Память отшибло – аварией, ударом, еще чем-то. А потом появилась ты.

Он сделал шаг ко мне, и на этот раз я не отступила.

– Ты появилась, и ты называла меня Сергеем. Ты рассказывала вещи, которых я не знал, – но они звучали как правда. Ты говорила мне про мать, про дом за городом, про Новые годы, когда еще верили, что все впереди. И я впервые за пять лет понял: я не ошибся в себе. Меня не просто лишили памяти. Мне ее заменили.

Лена вдруг резко отпустила мою куртку и шагнула вперед, между мной и Максимом. Глаза ее сузились.

– Ты врешь, – сказала она. – Я смотрела на тебя пять лет. Я знаю, как ты держишь Ромку, как ты ставишь кружку, как злишься, когда что-то не получается. Никто не может сыграть это пять лет подряд.

– Вот именно, – тихо ответил он. – Никто не может. А она смогла. Потому что она не играла, Лена. Это не маска. Это – я. Просто она взяла человека без памяти и… – он осекся, будто слова застряли. – И написала ему новую жизнь. По чужим чертежам.

С улицы, из-за поворота, донеслось урчание мотора. Некрасивое, натужное, будто машина тянула что-то тяжелое. Мы все трое повернули головы.

– Это не соседская, – сказал Максим, и в голосе его впервые прозвучала настоящая тревога. – Соседи спят. Все спят, кроме нас.

Фары скользнули по забору, выхватили из темноты наши фигуры, замерли на секунду – и погасли. Дверца хлопнула. Потом вторая.

По гравию зашуршали шаги. Легкие. Женские. Максим выдохнул сквозь зубы одно слово – такое тихое, что я едва разобрала, но оно ударило меня сильнее, чем все, что было до этого:

– Ольга.

Я обернулась к калитке не потому, что хотела, – ноги сами понесли меня. И там, в свете догорающих фар, стояла женщина. Невысокая, в темном пальто. Она держала за руку мальчика лет шести, который смотрел на меня огромными, знакомыми до дрожи глазами – глазами Сергея, каким я знала его в двадцать пять.

– Здравствуй, Ира, – сказала женщина спокойно, будто мы были старые подруги. – Я так боялась, что ты не приедешь. Собирайся. Нам нужно уехать отсюда, пока не поздно.

И она улыбнулась – той самой улыбкой, что я видела на фотографии, где мой муж держал на руках чужого сына и выглядел счастливым так, как со мной – никогда.