Глава 1. Адрес на счёте за воду

Восемь лет — это две тысячи девятьсот двадцать завтраков, четыре ремонта, один переезд, три кота (один жив), двенадцать раз наряженная ёлка и ни одного разговора, после которого я легла бы спать с мыслью «я его не знаю».

Я считала. У меня было время посчитать. Всю ту неделю я только и делала, что считала.

Сергей уехал в среду. Обычная командировка, обычная сумка, обычное «не забудь заплатить за воду». Он стоял в прихожей, натягивал ботинок, держась за косяк, и я в сотый раз сказала ему, что надо сесть, а он в сотый раз не сел.

— В воскресенье вечером буду, — сказал он.

— Позвонишь?

— Как доеду.

Он доехал. Он написал в двадцать два ноль семь: «На месте. Гостиница как гостиница. Целую». Я знаю время, потому что перечитывала это сообщение столько раз, что могу воспроизвести его расположение на экране.

В четверг мы говорили две минуты. В пятницу он не взял трубку, потом перезвонил сам поздно, голос был уставший. В субботу — короткое «всё нормально, тут аврал».

В воскресенье он не приехал.

В понедельник телефон был выключен.

Во вторник я позвонила ему на работу, и очень доброжелательная девушка сказала, что Сергей Николаевич в отпуске за свой счёт с прошлой среды и выйдет двадцатого.

Я поблагодарила и положила трубку. Потом сидела на кухне и смотрела на чайник, и в голове не было ни одной мысли — вообще ни одной, чистое белое поле.

В среду я пошла в полицию. В полиции у меня приняли заявление, спросили, не было ли ссор, не пил ли, нет ли у него другой женщины. Я сказала: нет, нет и нет. Дежурный записал все три «нет» с одинаково ровным лицом, и я поняла, что третье «нет» он не записал, а просто поставил галочку в графе, где обычно ставит.

А в четверг, в семь вечера, у меня зазвонил телефон.

Номер был незнакомый, городской, с кодом области. Я схватила трубку так, что чуть не уронила.

— Да!

Женский голос. Спокойный, немолодой, с той осторожностью, с какой говорят люди, которые долго готовились.

— Здравствуйте. Скажите, пожалуйста... вы Ирина?

— Да. Кто это?

— Меня зовут Наталья. — Пауза. — Я звоню по поводу Андрея.

— Вы ошиблись номером, — сказала я. — Я не знаю никакого Андрея.

— Ирина, — сказала она. — Я звоню с его телефона.

Я посмотрела на экран. Номер городской, не его.

— Я звоню с домашнего, — поправилась она, будто услышала. — Ирина, мне очень тяжело это говорить. Андрей не появлялся дома уже десять дней. И я нашла в его вещах ваш номер.

— Женщина, — сказала я, и голос у меня был чужой, ровный, — вы ошиблись. Моего мужа зовут Сергей.

Она молчала. Я слышала, как у неё на том конце тикают часы, кажется, настенные, старые.

— Сергей Николаевич, — сказала она наконец. — Тридцать восемь лет. Шрам на левой брови. Не может пить молоко. Всегда обувается стоя, потому что в детстве упал со стула.

Я села на пол в коридоре. Просто опустилась, где стояла.

— Что вы хотите? — спросила я.

— Я не хочу скандала, — сказала Наталья. — Я хочу знать, где он. Я думала — у вас. Я всё это время думала, что он у вас.

— А я думала, что он в Твери, — сказала я. — В командировке.

И вот тут мы обе замолчали, потому что до нас одновременно дошло: он не у неё и не у меня.

Она продиктовала адрес. Я записала на первом попавшемся листе — это оказался счёт за воду, тот самый, который он просил не забыть оплатить.

Посёлок в ста двадцати километрах. Электричкой два часа десять минут, потом автобусом.

— Приезжайте, — сказала Наталья. — Только... — она запнулась. — Только, пожалуйста, не при ребёнке.

Я положила трубку и просидела в коридоре до полуночи.

Знаете, что я делала эти два дня? Я не плакала, не звонила подругам, не пила. Я убиралась. Я вымыла всю квартиру, включая антресоли, потому что мне надо было куда-то деть руки. И на антресолях, в коробке из-под обуви, я нашла ключи, которые не подходят ни к одной нашей двери, и пачку квитанций на оплату газа по адресу, который я утром записала на счёте за воду.

Он платил за тот дом семь лет. Через банк. Регулярно, в один и тот же день месяца, как платят за то, что считают своим.

Восемь лет мы прожили вместе. Семь из них — не только со мной.

Электричка в субботу в девять сорок была почти пустая.

Я села у окна, поставила сумку на колени и всю дорогу держала в руке сложенный листок с адресом. Он был влажный от ладони, чернила расплылись на цифре дома, и я боялась, что цифра сотрётся совсем, хотя знала её наизусть.

За окном шла ранняя весна, самая некрасивая её часть: чёрные поля с проплешинами снега, мокрые дачные заборы, вороны. Я смотрела на всё это и видела вместо этого своё отражение в стекле.

Отражение было чётче, чем поля. И в отражении я плакала.

Сама я — нет. Я сидела прямо, с сухим лицом, руки на сумке, всё как надо. А та женщина в стекле сидела с мокрыми щеками, и никак не удавалось их совместить, и я в конце концов отвернулась и стала смотреть в проход.

На сиденье через ряд лежала детская вязаная шапка. Кто-то забыл. Серо-голубая, с помпоном, размер маленький, года на четыре.

Я смотрела на неё сорок минут.

Потом встала, взяла её и положила на полку у выхода, на видное место, чтобы кто-нибудь нашёл. И вернулась на своё место, и вот тогда меня наконец затрясло — по-настоящему, так, что пришлось прижать ко рту кулак.

Потому что Наталья сказала: «не при ребёнке».

А мы с Сергеем восемь лет не могли. Три протокола, две попытки, одна беременность, которая не удержалась на семнадцатой неделе. Он сидел тогда со мной в палате и говорил, что нам двоих достаточно, что он не хочет ничего, кроме меня, что мы справимся.

Он говорил это, наверное, во вторник. А в четверг ехал сюда.

Всю дорогу я пыталась вспомнить хоть один вечер, когда он вёл себя не так. Хоть один поздний звонок с выключенным звуком, хоть одну рубашку не с тем запахом, хоть одну паузу перед ответом. В книжках и сериалах женщина всегда «чувствовала». Она смотрит потом в камеру и говорит: я догадывалась, просто не хотела верить.

Я не догадывалась. Ни секунды.

Он приходил в семь, разувался, мыл руки до локтя, как хирург, хотя работал в снабжении, и рассказывал про день. Он помнил, как зовут мою начальницу и почему я с ней не разговариваю. Он ездил со мной к маме в Клин каждые две недели и чинил ей то кран, то розетку, и мама называла его «мой Серёженька». Он спал, положив ладонь мне на спину между лопаток, и если я поворачивалась, ладонь искала меня во сне.

Вот что не укладывается. Не измена — измену я, наверное, поняла бы, у нас на работе полгорода живёт двойной жизнью, и все всё про всех знают. Не укладывается ладонь.

Человек, который семь лет ездил в этот посёлок, всё равно во сне искал меня рукой. Как это устроено внутри? Как оно там помещается?

Я думала об этом на станции, пока ждала автобус на пустой платформе, и ветер тащил через рельсы обрывок чьей-то газеты, и было очень тихо, как бывает только в маленьких местах в субботу утром.

Автобус от станции шёл двадцать минут. Посёлок оказался обычный: две улицы, магазин «Продукты», собаки, чёрные яблони в палисадниках.

Дом номер одиннадцать стоял на углу. Синий забор, за забором — старая, но крепкая изба с новой крышей, вдоль дорожки уложены плитки, неровно, как кладут своими руками. На веранде стояли резиновые сапоги. Взрослые и маленькие.

Я стояла у калитки минут пять.

Я репетировала всю дорогу. У меня были готовы четыре первых фразы, от «здравствуйте, нам нужно поговорить» до одной, которую я не буду записывать. Я собиралась быть спокойной, потому что если начну кричать — потом будет стыдно, а стыд я переношу хуже, чем боль.

Я толкнула калитку.

Она была не заперта.

По дорожке я шла как по коридору поликлиники: медленно, считая плитки. Семнадцать. На последней я остановилась, потому что дверь на веранду открылась сама.

На пороге стоял ребёнок.

Мальчик. Лет пяти, может, шести. Тёмные волосы, растрёпанные с одной стороны, как бывает после сна, в рейтузах и растянутом свитере с оленем. Он держал в руке пластмассового динозавра и смотрел на меня снизу вверх, без страха, с тем прямым детским интересом, от которого невозможно спрятаться.

У него была бровь Сергея. Левая, с чуть более высоким изломом. Я узнала её раньше, чем поняла, что узнаю.

В доме кто-то ходил, звякала посуда, женский голос сказал: «Ромка, кто там?» — и я открыла рот, чтобы ответить, и не смогла.

А мальчик переложил динозавра в другую руку, шагнул ко мне и сказал:

— Ты тётя Ира?

Я кивнула. Не голосом. Просто кивнула.

— Папа про тебя рассказывал каждый день, — сказал он.