Глава 9. Склад имён

Темнота была не чёрной. Чёрный — это цвет, у него есть край, дно и плотность, а здесь не было ни дна, ни края: просто тёплая, вязкая, как мокрая шерсть, пустота, в которой даже собственная рука ощущается чужой.

Сергей попробовал открыть глаза. Ничего не изменилось. Попробовал сказать «Лозар» — и не смог. Слово встало поперёк горла мягким комком, будто кто-то набил ему рот ватой и пригладил ладонью. Он дёрнулся, зашарил руками вслепую — и наткнулся на горячее, дрожащее, живое, что дышало под пальцами мелко и часто, как птенец.

— Тш-ш, — сказал лис где-то у самой ноги. — Не дёргай. И ничего не говори. Особенно своего. У тебя сейчас имя как открытая рана: кто угодно подойдёт и полижет.

— Где... — Сергей всё-таки протолкнул слово. Горло отпустило, будто вату вынули.

— Там же, где и всегда. Просто без декораций. Ты разбил медальоны. Все три сразу. Это, знаешь, как вскрыть себе грудную клетку, чтобы посмотреть, как устроено сердце. Посмотрел? Поздравляю. Сердце ты увидел. Сердце тоже тебя увидело.

— Это была идея. Она была хорошая.

— Она была прекрасная, — согласился Лозар. — Из тех идей, за которые в приличных королевствах дают орден посмертно. Слушай меня внимательно, потому что я, кажется, начинаю... — он замолчал. Потом сказал медленно, с натугой: — Я начинаю забывать слово «медальон».

— Что?

— Я не могу его произнести. Я знаю, что это круг, что он висит на груди, что в нём лежит имя, как ядро в орехе, но слово — вот оно было... — Лис выдохнул. — Оно ушло. Забрало с собой все свои буквы.

Сергей опустился на корточки, нашёл его руками в темноте — мокрую шерсть, острые лопатки, — и сжал так крепко, что лис пискнул.

— Ты — Лозар, — сказал он в темноту, вслух, твёрдо, как будто ставил печать. — Лис, который знает всё лучше меня. Это не мнение. Это факт. Записывай.

Лис под его ладонями обмяк, будто из него выпустили воздух.

— Спасибо, — сказал он тихо. — Держи меня за это. Как за верёвку. Если я начну плести что-то не то, дёрни.

— Плетёшь ты и так постоянно.

— Вот и дёргай.

Они поднялись. Под ногами было нечто вроде пола: твёрдо, чуть пружинит, будто идёшь по спрессованному войлоку. Шагов не было слышно вообще — ни своих, ни чужих. Тишина стояла такая, что становилось слышно, как в собственной голове шевелится кровь.

— Кто это был? — спросил Сергей. — Лицо. Без глаз, без рта. Оно сказало, что имя его.

— Мы называем его корень, — сказал Лозар. — Потому что он у всего этого внизу. Не канцлер, не приметы, не придворные с их приметами и не твои двойники, которых ты имел счастье наблюдать в белом свете. На троне там сидело отражение. Пустое, как примерочная в магазине: зашёл один, вышел тот, кого ждут. Отражения — это шелуха. А корень — это тот, кто ждал тебя дольше

— Дольше, чем кого? — спросил Сергей.

— Дольше, чем тебя, — Лозар не смягчился ни на волос. — Он ждал ещё до того, как ты впервые открыл глаза в этом свете. До того, как в твоём зажгли первую свечу. Имя, которое он назвал, — это не его имя. Это то, что он носит вместо тебя.

— Вместо меня, — повторил Сергей, и эти два слова почему-то легли на язык тяжелее камня.

— Трон — это примерочная, я не шучу и не краснею. Заходит человек, выходит тот, кого ждут. Пока на троне сидело отражение, всё стояло: канцлер кланялся, приметы носили приметы, гвардия замирала там, где ей положено. А под отражением, глубже пола, глубже подвала, глубже страха, сидит корень и тянет. Он тянет всех. Просто тебя он тянет крепче прочих, потому что ты — первая настоящая вещь, которая сунулась в эту примерочную за очень долгое время.

Они шли. Твердь не кончалась и не менялась: ровная, чуть податливая, как чья-то грудь под ладонью — тёплая, огромная, живая. Шагов не было слышно, и от этого чудилось, будто они не идут, а их несёт, медленно и без усилия, как тёмная вода несёт щепку.

Лозар вдруг встал и вскинул руку — коротко, резко, как человек, нащупавший в темноте стену прямо перед лицом.

— Не двигайся. И дыши потише.

— А как дышать?

— Тихо.

Откуда-то снизу — или сразу со всех сторон — пошёл звук. Не шаги. Он был похож на то, как кто-то очень большой и очень терпеливый перебирает чётки: сухое щёлканье, пауза, снова щёлканье. И вместе с ним — дыхание. Ровное, как у спящего. Только спящих было много: Сергей готов был поклясться, что слышит десятки вдохов, слитых в один, и что этот один дышит в такт с его собственным сердцем — и с каждым ударом подбирается ближе.

Мимо прошли приметы.

Он разглядел их не глазами — глазами в этой темноте нечего было ловить, — а тем внутренним чутьём, которое у него за всё время в этом мире отросло само, без спроса. Тринадцать фигур. Прямые спины, опущенные лица, руки сложены на груди. Они несли впереди себя свет, но свет не падал ни на них, ни на пол: он просто висел в воздухе, как пятно на промокашке, и ничего не освещал.

— Смотрят? — одними губами спросил Сергей.

— Нет у них глаз, — так же беззвучно ответил Лозар. — Смотрят не они. Их несут.

Фигуры прошли — близко, так близко, что Сергей ощутил идущий от них холод, сухой и пыльный, как из старого шкафа. Одна задержалась. Постояла, будто принюхиваясь. И Сергей, повинуясь не уму, а чему-то поглубже, нашарил в темноте рукав Лозара и стиснул его, как стискивают верёвку над пропастью. Тот не отстранился. Только чуть подался назад, прикрывая его плечом.

Потом щёлканье стихло. Дыхание — тоже.

— Всё, — сказал Лозар через долгую минуту. — Ушли с докладом.

— Кому?

— Ему. А кому же ещё.

Сергей разжал пальцы. Рукав под ними был мокрый — не от пота. Лозар, видимо, почувствовал, как он это заметил, и не стал объяснять. Просто пошёл дальше, и Сергею ничего не оставалось, кроме как идти за ним.

— Слушай, — сказал он спустя время. Его собственный голос звучал в этой тишине до неприличия громко. — Ты меня держишь. Я тебя держу. Верёвка в обе стороны, так получается?

— Так.

— Тогда почему ты мне не сказал сразу, в белом свете, кто я тут такой? Почему надо было тащить меня через три двора, две подворотни и один труп, чтобы объяснить, что меня тут ждут с самого начала?

Лозар молчал неприлично долго. Потом ответил, и в голосе у него впервые за всё это время не было ни одной остроты — как будто он их все разом вынул и убрал в карман.

— Потому что если бы сказал сразу, ты бы не пошёл. А если бы пошёл — пошёл бы неправильно. Знаешь, как бывает: расскажешь человеку, что он избранный, — и он либо убежит, либо начнёт играть в избранного, а это хуже, чем убежать. Мне нужен был ты. Не тот, кто старается быть, а тот, кто просто идёт.

— То есть я тебе был нужен.

— Ты мне и сейчас нужен.

— Зачем?

Лозар остановился. В темноте было слышно, как он вдохнул и медленно выдохнул, будто перед прыжком.

— Потому что я здесь застрял. Не физически — физически я тут хожу, как видишь. Я тут застрял вот тут, — он, кажется, ткнул себя куда-то в грудь. — Корень меня пропустил вниз, но наверх не выпускает. Я его раздражаю, но и держу, как кость в горле, которую лень вынуть. Ты — единственная нитка, за которую он ещё не вцепился обеими руками. Поэтому я тебя веду. И поэтому я тебя не обманываю. Пока могу.

— «Пока могу» — замечательно.

— Всё, что я тебе скажу, — правда. Я не обещаю, что скажу всё.

— Это уже лучше, чем я слышал от людей.

— Это печально, — сказал Лозар, и это прозвучало почти по-человечески.

Впереди, далеко, загорелась свеча.

Не пятно на промокашке, не холодный отсвет примет — живая, жёлтая, с дрожащим огоньком, будто от сквозняка. И от неё, от её маленького тёплого костра, в этой огромной мёртвой темноте пролегла дорожка — узкая, как подол, и нежная, как память.

— Вот и она, — сказал Лозар. — Наша остановка.

Свечу держала женщина.

— Ты всё-таки не один, — сказала она, и это было не вопросом.

— Ася, — Лозар чуть наклонил голову. — Вот он.

Она перевела свечу, и в этом движении огонь наконец выхватил из темноты её лицо. Волосы цвета остывшего чая забраны назад, высокие скулы, тёмные глаза с той странной глубиной, какая бывает у колодцев, в которые заглядывали в детстве, — и шрам поперёк брови, тонкий, старый, будто порез от бумаги.

Она посмотрела на Сергея долго, без стеснения, так, как смотрят на слово, которое надо прочитать правильно, иначе всё будет не так.

— Сергей, — сказала она.

Он вздрогнул. Своё имя в этой темноте он ещё не слышал от чужих.

— Откуда…

— Здесь имена — это то, что дают вслух, — перебила она мягко. — Тот, кто ждёт тебя внизу, любит знать, как тебя звать. Вот я и знаю. За то, что знаю, — держи меня пониже, рядом с Лозаром. Мы оба у него в долгу.

— Что-то у вас тут все друг у друга в долгу, — буркнул Сергей. — Как в бухгалтерии.

Она улыбнулась — коротко, углом рта. И от этой улыбки в груди у него непонятно потеплело, хотя ничего тёплого вокруг и в помине не было. Рядом фыркнул Лозар — прямо-таки по-лисьи, коротко и едко.

— Ты балдеешь, — сказал он негромко. — Записываю.

— Держи свой блокнот при себе.

— Ася, — Лозар повернулся к женщине. — Ты скажи ему про корень. Он любит, когда ему всё говорят по нескольку раз.

— Он умеет слушать, — Ася присела на корточки, поставила свечу между ними на живую тёплую твердь, и та чуть подалась, будто не хотела огня. — Корень не зверь, не царь и не бог. Он — привычка. Большая привычка, из которой вырос весь этот мир. Он ждёт внизу, и ему абсолютно всё равно, кто ты и что ты успел. Ему нужно одно: чтобы его наконец назвали. Не отражение, не человек на троне, не тот, кого ждут. Его самого.

— И если назвать?

— Он отпустит. Всё. Всех, кого держит, — она обвела рукой темноту, и жест получился шире, чем темнота вокруг. — И придворных, и примет, и Лозара. И тебя. Только назвать надо вслух, стоя здесь, в самом низу, и своим голосом. Не чужим. Отражение не может — у него голоса нет. Поэтому на троне так удобно сидеть молча.

Сергей смотрел на огонёк свечи. Тот стоял ровно, как вставленный в невидимую руку.

— А если я назову не то?

— Тогда тот, внизу, назовёт тебя, — сказал Лозар. — По примерочной логике. И выше поднимется уже не Сергей.

Ася пошарила у себя за пазухой, вытащила длинную суровую нитку и взяла его за руку — просто и без всякого предупреждения. Ладонь у неё была холодная, но не мёртвая: живая, с маленькими мозолями на подушечках, от того, что она много держала в руках тяжёлого. Она обмотала нитку вокруг его запястья — два раза, крест-накрест, — и затянула некрепко.

— Это старше меня, старше Лозара и, наверное, старше твоей тётки, — сказала она. — Пока она на тебе, ты ясно слышишь собственный голос. Как только начнёшь слышать в голове чужой — дёрни рукой. Не снимай. Просто дёрни.

— Все меня сегодня за что-то дёргают, — сказал Сергей.

— За тебя все сегодня и держатся, — ответила она и подняла глаза.

Они оказались ближе, чем он ожидал. Настолько ближе, что он увидел, как в её тёмном зрачке отражается свечка — маленькая, тёплая, живая, — и что от этой свечки на её лице лежит тёплый полумесяц. Он почему-то подумал, что за всю свою жизнь в двух мирах он видел много страшного, а вот такого — тёплого, близкого, женского, рядом и на расстоянии вытянутой руки — давно не видел. И от этой мысли нитку на запястье стянуло чуть крепче, чем следовало.

— Насмотришься? — спросил Лозар откуда-то сбоку. — У нас время, между прочим, дорогое. Точнее, у него дорогое, а у нас — уже никакого.

Ася встала, отряхнула колени и подняла свечу. Огонёк снова задрожал, и по тёмной тверди прошла волна — не холодом, а тем самым глубоким, дурным ощущением, будто под тобой шевельнулось.

— Он почуял, — сказала Ася спокойно. — Он всегда чует, когда в доме становится на одного тёплого больше.

— Это ты. Иди уже, тёплый.

Они двинулись — Ася впереди со свечой, Лозар за ней, Сергей последним, ступая по живому и прислушиваясь к тому, как нитка на запястье тянет — слабо, ровно, будто далёкая рука просит остановиться.

Впереди в темноте проступил низкий, чёрный, без ручки проём. За ним ничего не было видно, но оттуда шло дыхание — большое, многоголосое, в такт его собственному сердцу. И на самом пороге, из темноты, кто-то произнёс — не ртом, а прямо в голове, знакомым мёртвым шёпотом:

— Заходи. Мы тебя ждали дольше, чем ты себя.

Сергей дёрнул рукой. Нитка натянулась, отозвалась тёплом, и чужой голос на мгновение поплыл, будто мутная вода.

— Ну вот и всё, — пробормотал он, ни к кому не обращаясь. — Держите крепче.

— Держим, — сказала Ася.

— Держу, — сказал Лозар.

И он шагнул в проём.