Глава 7. Тот, у кого нет лица

Сергей не отшатнулся. Это было первое, что он осознал с удивлением, — тело не послушалось страха, будто страх шёл куда-то мимо, стороной. Он просто стоял и смотрел на ладонь, на которой лежал третий медальон, и почему-то думал не о том, что перед ним тень без хозяина, а о том, что ладонь эта слишком уж похожа на его собственную. Те же линии. Тот же шрам на большом пальце — след от ножа, которым он в четырнадцать лет чистил рыбу на даче у деда.

— Это моя рука, — сказал он тихо.

— Наша, — поправила тень его голосом и улыбнулась — или то, что заменяло ей улыбку: по краю тьмы прошла рябь, как по воде, в которую бросили камень.

Лозар не двигался. Сергей видел его боковым зрением — рыжий вздыбил шерсть на загривке и вжал голову в плечи так, что медальон на шее стал виден целиком, до последней царапины. Лис молчал. И это молчание было громче всех его прежних нравоучений.

— Ты боишься, — сказал Сергей, глядя на тень. — Почему?

— Я не боюсь, — ответила тень. — Я жду. Я ждал долго. Дольше, чем ты можешь вообразить, а ты, поверь, умеешь воображать: я помню, как ты сидел на диване и думал, что жизнь твоя не удалась, потому что у неё нет второго акта. У неё есть второй акт. Я — второй акт.

Сергей почувствовал, как холод пробирается под футболку, — не от сквозняка, а изнутри, откуда-то из-под рёбер. Он узнал эту фразу. Он действительно думал так — в тот самый вечер, с кружкой недопитого чая, когда смотрел в телевизор и не видел ни одной картинки, потому что все картинки были в голове, а в голове было пусто и гулко, как в брошенной квартире.

— Откуда ты знаешь? — спросил он.

— Потому что я там был, — сказала тень. — Я всегда там, где ты. Я — то, что ты оставляешь, когда уходишь. Пыль на столе, свет в окне, которое ты забыл закрыть. Я не помню тебя. Я тебя ношу.

— Хватит, — резко сказал Лозар. Голос у него сорвался, и от этого стал выше, почти визгливым, и сам лис поморщился, будто укусил себя за язык. — Ваше величество, отойдите. Три шага назад. Вы не понимаете, что она делает.

— А что она делает?

— Она рассказывает правду. — Лис облизнул губы. — Понимаете, в чём беда? Правду нельзя рассказать всю. Её всегда рассказывают по частям. И тот, кто выбирает, какую часть вы услышите первым, — тот и хозяин. Я всю дорогу выбирал за вас, а она сейчас выбирает за меня. Это называется — отобрать руль.

Тень повернула голову — медленно, как поворачивают шею, которой, кажется, не должно быть, — и посмотрела на лиса. У неё всё ещё не было лица, но Сергей готов был поклясться, что где-то в глубине этой тьмы мелькнуло узнавание. Тёплое, старое, домашнее узнавание, как у человека, который встречает родню на перроне и ещё не решил, радоваться ему или плакать.

— Лозар, — сказала она. — Рыжий. Ты постарел.

— Ты никогда не умела здороваться, — огрызнулся лис. — Всегда начинала с оскорбления.

— А ты всегда начинал с того, что заслонял собой чужую жизнь и называл это службой.

Сергей переводил взгляд с одного на другого и чувствовал, как в груди у него поднимается что-то, чему он не мог подобрать названия: не страх, не злость, а странная, тихая ясность. Так бывает, когда долго блуждаешь в темноте, а потом кто-то зажигает свечу, и ты видишь, что комната-то маленькая, и ты в ней не один, и заблудиться было, в общем-то, негде.

— Так, — сказал он, и оба вздрогнули: он не повышал голоса, но в этом коротком «так» было столько, что и тень, и лис разом повернулись к нему. — Давайте по-человечески. Я не Лозар. Я не ваш великий государь по приметам. Я Сергей Панкратов, тридцать четыре года, программист, и я проснулся на троне в пижамных штанах, потому что заснул на диване с кружкой. Это факт. С этого начнём.

— Ваше величество… — начал лис.

— Молчи, — сказал Сергей, и сам удивился, как легко это вышло. — Ты объяснял мне мир шесть глав подряд. Теперь я объясню тебе одно правило. В моём мире, когда двое говорят загадками, третий уходит. Я не уйду. Я буду спрашивать тупо, по одному вопросу, пока не пойму. — Он повернулся к тени. — Ты сказала, что у меня кольцо. Я его не брал. Кто мне его надел?

— Ты сам, — сказала тень. — Рукой, которой у тебя больше нет.

— У меня все пальцы на месте, — Сергей поднял руку, растопырил пятерню. — Вот. Считай.

— Считаю, — согласилась тень. — Пять. А сколько было?

Сергей открыл рот, чтобы ответить, и не ответил. Потому что на секунду — всего на секунду — он увидел свою руку не такой, как сейчас. Левая. Безымянный палец. Отсутствует — аккуратно, чисто, как отрезают нитку. И в тот же миг рука снова стала обычной, полной, все пять на месте, и на них даже ногти были нестрижены, как всегда у него бывало по выходным.

— Что за… — прошептал он.

— Ты не помнишь, потому что память — это комната, — сказала тень. — А в твою комнату давно поставили чужой шкаф. Он стоит у стены и делает вид, что всегда тут стоял. Ты обходишь его во сне. Ты трогаешь его в темноте и думаешь, что это стена.

— Хорошая метафора, — сказал Лозар холодно. — Медальон металлический, но ты говоришь, как торговка бисером.

— А ты говоришь, как ревнивый муж, — парировала тень. — Знаешь, что самое смешное, рыжий? Я ведь знаю, почему ты прячешь от него правду. Я знаю, чего ты боишься. Не того, что он рассердится. Того, что он поймёт. И тогда ты станешь ему не нужен.

Тишина, наступившая после этих слов, была такой плотной, что Сергей услышал, как где-то в глубине залы капает вода. Кап. Пауза. Кап. Как в подъезде, где сломался кран и все жильцы договорились не замечать.

— Это неправда, — сказал Лозар. — Ваше величество, это неправда. Я служу вам не потому, что мне выгодно. Я служу вам потому, что я обещал. Обещал человеку, которого вы не помните, и который был… — Он замолчал, и хвост его дёрнулся один раз, коротко, как у кошки, которая услышала шорох. — Который был лучше меня.

— Кто он? — спросил Сергей.

— Ты, — сказала тень раньше, чем лис успел открыть рот. — Вернее, тот, кем ты был. Тот, кто пришёл сюда первым. Тот, кто сел на этот трон за сто лет до тебя и не встал. Ты — его отпечаток. Его копия, снятая с воском. Медальон — это форма. Кольцо — это то, что форму держит. А я… — тень развела руками, и тьма между ними на миг стала похожа на раскрытую книгу, — я то, что осталось, когда воск остыл.

Сергей опустился на подлокотник трона — сам не заметил, как это вышло. Ноги держали плохо. Он смотрел на три медальона: один на шее лиса, один в своём кулаке, один на ладони тени. Три одинаковых круга, три одинаковых профиля. Профиль был его. Тот же нос, та же линия подбородка, тот же упрямый изгиб брови, который мать называла «панкратовским». Три медальона. Три отпечатка одного лица.

— И где сейчас тот, первый? — спросил он. — Тот, с которого я снят.

— Внизу, — сказала тень.

— В подвале?

— Ниже.

— Под землёй?

— Ниже, — повторила тень, и в её голосе — его же голосе — прорезалась такая тоска, что у Сергея заныли зубы. — Ты стоишь над ним. Ты всегда стоял над ним. Этот трон — не трон. Это крышка.

Лозар застонал — по-настоящему, по-лисьи, тонко и жалобно, — и Сергей впервые за всё это время увидел его не наставником, не всезнайкой, не рыжим нахальным путеводителем по чужому миру, а маленьким старым зверем, который слишком долго держал на себе чужую тяжесть.

— Молчи, — сказал лис тени. — Ты не имеешь права. Ты не имеешь права говорить ему это здесь, сейчас, без подготовки. Он не готов.

— Он сам сказал, что готов, — возразила тень. — Он снял медальон. Он снял кольцо. Он задал вопрос вслух, при свидетелях. По нашим законам это значит: просит.

— По нашим законам, — процедил лис, — просивший получает всё сразу. Ты хочешь получить его всего сразу? Целиком? Не по частям?

— Я хочу, — сказала тень, — чтобы он перестал быть вещью.

Сергей медленно встал. Колени дрожали, но он выпрямился и посмотрел на тень — прямо, без прищура, как смотрят в глаза человеку, а не в темноту.

— Ладно, — сказал он. — На дне. Под троном. Тот, с кого меня сняли. Он живой?

— Да.

— Он хочет вернуться?

Тень помолчала. Капнуло ещё раз, далеко, в глубине залы.

— Он не помнит, что вернуться можно, — сказала она наконец. — Он думает, что уже вернулся. Он думает, что он — это ты.

Лозар дёрнулся, будто его ударили.

— Вот, — сказал он тихо. — Вот то, чего я боялся. Ваше величество, теперь слушайте меня внимательно, потому что я скажу вам то, за что меня, возможно, лишат медальона и хвоста. Всё, что она говорит, — правда. И всё, что она говорит, — опасно. Потому что если вы поверите ей до конца, вы пойдёте вниз. А если пойдёте вниз — вы не вернётесь. И не потому, что там стража, и не потому, что там дверь без ключа. А потому, что внизу сидит человек, который знает вас лучше, чем вы сами. Он будет говорить вашим голосом. Он будет помнить вашу дачу, вашего деда, вашего кота, которого вы в детстве назвали Барсик, и вашу первую любовь, и ваш стыд, о котором вы никому не рассказывали. И он скажет: «Мальчик, ну наконец-то. Иди сюда. Теперь я отдохну, а ты посидишь». И вы сядете. Потому что вы всю жизнь мечтали, чтобы кто-нибудь взял вас за руку и сказал, что можно отдохнуть.

Сергей долго молчал.

— А если я не сяду? — спросил он.

— Тогда, — сказал лис, и в его жёлтых глазах что-то блеснуло — то ли страх, то ли надежда, то ли просто отражение свечей, — тогда вы станете первым за сто лет, кто вышел из этой залы не как отпечаток, а как человек. И тогда, — он сглотнул, — тогда я, может быть, наконец перестану вам врать.

— Ты мне врал?

— Я вам не договаривал. Это хуже, чем врать. Врать — это когда ты придумываешь. А не договаривать — это когда ты прячешь чужое. Я прятал ваше. Простите меня, ваше величество. Или не прощайте, как хотите. Но решать надо сейчас, потому что… — Он посмотрел на тень. — Потому что она уже начала.

Сергей обернулся.

Тень больше не стояла на месте. Она растекалась — нет, росла, — и стены залы, казалось, отступали перед ней, как отступает берег перед приливом. Пол под ней чернел, и в этой черноте одна за другой проступали ступени. Каменные. Крутые. Уходящие вниз, в темноту, из которой тянуло холодом и — Сергей поймал это носом, как собака, — пылью и ржавчиной. Запахом подвала, в котором слишком давно не открывали окна.

— Вот лестница, — сказала тень его голосом. — Вот дверь, которой нет. Вот тот, кто тебя ждёт. Ты можешь не идти. Он подождёт ещё. Он умеет ждать. Но пока ты здесь, наверху, — ты не настоящий. Ты медальон. Ты отпечаток. Ты чужая подпись на чужой бумаге.

— А если я пойду? — спросил Сергей.

— Если пойдёшь, — сказала тень, — тебе придётся выбрать, кем ты будешь дальше. И запомни: выбор будет один раз. И он будет не в пользу удобства. Удобного варианта там нет.

Лозар подошёл к нему вплотную. Рыжий, взъерошенный, с медальоном на шее, он был сейчас ростом Сергею до колена — и смотрел снизу вверх так, будто от этого взгляда зависело всё.

— Ваше величество, — сказал он. — Я пойду с вами. Но я должен предупредить заранее, потому что потом будет поздно. Внизу вы узнаете обо мне одну вещь. Такую, после которой вы, возможно, захотите меня выгнать. Я не буду оправдываться. Я только прошу: дослушайте до конца. Ладно?

— Ладно, — сказал Сергей. И, помолчав, добавил: — И хватит называть меня «ваше величество». Меня зовут Сергей. Ты знал это с самого начала и всё равно называл как в цирке.

Что-то дрогнуло в морде лиса — что-то очень похожее на улыбку, и очень непохожее на всё, что он показывал раньше.

— Хорошо, — сказал он. — Сергей. Тогда — пошли вниз. И держите… — он запнулся, — держи меня за загривок, если станет страшно. Я буду против, но я привык терпеть.

Сергей шагнул к лестнице. За его спиной тень растаяла — не исчезла, а именно растаяла, оставив после себя ровный холод и запах камня. Третьего медальона на её ладони уже не было. Он был в кулаке Сергея — рядом со вторым. Два одинаковых круга, тёплых, как живые. Он не помнил, как взял его. Он просто знал, что взял — правильно.

Первая ступень под ногой отозвалась глухо, как крышка сундука. Вторая — с едва слышным вздохом. Третья — с чем-то похожим на согласие.

— Лозар, — сказал Сергей, не оборачиваясь. — А почему у меня тапки в лисах?

— Потому что вы… ты надел их в тот вечер, когда заснул, — отозвался лис. — Разве не помнишь? Ты искал носки, а нашёл тапки. И подумал: «Сойдёт».

— Я не помню, чтобы искал носки.

— Вот именно, — сказал лис очень тихо. — Вот именно поэтому мы идём вниз. Носки ты тоже не помнишь, а они были. Значит, и там, внизу, есть то, что ты забыл. И оно — твоё.

Они спускались. Ступени шли по кругу, ввинчиваясь в камень, и чем ниже становилось, тем отчётливее Сергей слышал звук. Сначала он думал, что это капель. Потом — что это ветер. Потом понял: это дыхание. Ровное, глубокое, старое — как у человека, который спит очень давно и видит во сне что-то важное.

А ещё через десяток ступеней он различил голос. Тихий, спокойный, чуть хрипловатый. Голос, который он слышал каждый день своей жизни — в своей голове, когда ругал себя за лень, когда утешал себя после неудач, когда говорил себе «ничего, прорвёмся». Свой собственный голос.

И этот голос сказал из темноты внизу:

— Ну наконец-то. Я уж думал, ты никогда не придёшь. Сынок.

Сергей замер. Под ногами была ещё одна ступень — последняя, наверное, — и за ней темнота, и в темноте кто-то ждал. Кто-то, кто называл его сынком. Кто-то, кто говорил его голосом. Кто-то, кто спал под троном сто лет и, судя по всему, просыпался.

— Стой, — сказал Лозар, вцепившись зубами ему в штанину. — Ещё шаг — и он увидит тебя целиком. А ты его ещё нет. Так нечестно. Так нельзя. Сначала — свет.

— Где я возьму свет? — спросил Сергей.

— У тебя в кулаке, — сказал лис. — Два медальона. Сложи их вместе. Профиль к профилю. Не бойся, они не треснут. Они для этого и сделаны.

Сергей медленно разжал пальцы. Два тёплых металлических круга смотрели друг на друга одинаковыми лицами — его лицом. Он сомкнул их, как смыкают ладони.

И в темноте под троном зажёгся свет. Не свеча, не факел — просто свет, ровный и белый, как в операционной. И в этом свете Сергей увидел то, чего никак не ожидал увидеть. Он увидел себя. Себя — спящего. Себя — того, кто сидел на диване с кружкой. Себя — того, кто так и не допил чай, потому что чай остыл, а вставать было лень. Только теперь этот «он» был не на диване. Он сидел на троне — на точно таком же троне, как наверху, — и держал в руках третий медальон, и смотрел на Сергея с той же хитрой, усталой, бесконечно знакомой улыбкой, с какой смотрят люди, которые знают о тебе всё и давно перестали удивляться.

— Здравствуй, — сказал он. — Я ждал тебя дольше, чем ты жил. И вот теперь, когда ты здесь, у меня к тебе один вопрос. Один-единственный. И от ответа зависит, кто из нас выйдет наверх. — Он поднял голову, и в белом свете его лицо стало совсем неотличимо от лица Сергея. — Ты помнишь, как меня зовут?