Схема расстановки

Мастер Гроув отказал.

Он выслушал ее целиком – Настя говорила одиннадцать минут, разложив на его столе три листа: старую схему расстановки из наставления, свою схему и таблицу вдохов по двадцати трем кандидатам, – потом сложил руки на животе и сказал:

– Нет.

– Мастер...

– Раэн, – сказал Гроув. – Вы думаете, я не понимаю? Я прекрасно все понимаю, я не первый год смотрю на ваши тетради, и с точки зрения дела вы правы. А теперь я объясню, почему все равно нет, и вы, будьте любезны, дослушайте до конца.

Он поднял толстый палец.

– Первое. Расстановку на Пробуждение утверждает не мастер курса. Мастер курса ее составляет. Утверждает ректор, за месяц, и с этого дня она вывешена на доске, и ее видел весь курс, и родители половины курса тоже видели, потому что в этом году, как всегда, приедут смотреть. Изменение расстановки за две недели – это, Раэн, не педагогический вопрос. Это скандал.

Второй палец.

– Второе. Ваша схема ставит резерв не на разрыв, а во второй ряд, а на разрыв выводит основной поток. Знаете, чьи это дети? Я вам скажу: Кальц, Ойрен, Вельдер, Ворн. Четыре рода, три из которых сидят в Совете Плетений, а четвертый – в казне. Вы предлагаете мне послать их детей вперед, а детей мелких дворян и стипендиатов оставить сзади.

– Я предлагаю поставить вперед тех, у кого запас, – сказала Настя. – Это не наказание, это логика. У разрыва нужен объем. Во втором ряду нужен канал.

– Я знаю, что это логика! – Гроув хлопнул ладонью по столу, и стаканчик с углями подпрыгнул. – Я двадцать два года смотрю, как логика проигрывает списку. Раэн, если я подам такую расстановку, ректор ее не подпишет. И не потому, что он трус. Потому что через час после подписи сюда приедет отец Ондра Кальца и спросит, почему его сына поставили на разрыв, а Илзе Раэн, у которой дело в Совете, стоит сзади. И знаете, что он услышит? Что мастер боевой магии переписал наставление по тетрадям кандидата третьего года, у которой запас – одна единица с четвертью.

Настя молчала.

Гроув перевел дух.

– Я вам больше скажу, – добавил он тише. – Я подавал такую расстановку. Один раз. Восемь лет назад.

– И?

– И мне ее вернули с резолюцией «действовать по наставлению», – сказал Гроув. – А через год на Пробуждении погиб кандидат Тольм Ойс.

Настя подняла голову.

– Ойс?

– Старший брат вашего Вила, – сказал мастер Гроув. – Стоял со стороны поля. Полторы единицы запаса.

В комнате было очень тихо. За окном ровно, бесконечно шел снег.

– Мастер, – сказала Настя наконец. – А Вил знает?

– Вил, – сказал Гроув, – поэтому сюда и поступил.

Она вышла от него в четвертом часу и до вечера не разговаривала ни с кем.

Сидела в третьей аудитории, на полу, спиной к теплой печной стене, с тетрадями, и делала то, что умела лучше всего: разбирала задачу на части, пока она не перестанет быть страшной и не станет просто длинной.

Итак. Расстановку утверждает ректор. Ректор не подпишет изменение, потому что изменение выглядит как переворот. Значит, менять расстановку нельзя.

Значит, менять надо не расстановку.

Настя перевернула лист и написала сверху: «Что еще утверждается за месяц?»

И ниже, столбиком: «Расстановка. Порядок смен. Сигналы. Состав дежурной части. Список допущенных наблюдателей».

Порядок смен.

Она села прямее.

По наставлению курс держит купол четыре часа. Четыре часа для восемнадцатилетних – это вечность, поэтому смены расписаны: связки меняются каждые полчаса, по кругу, чтобы отдыхали. Порядок смен – это отдельный лист, скучный, технический, который никто, кроме мастера курса, в глаза не видел, потому что там одни номера.

Настя вытащила из стопки свою таблицу вдохов и начала считать.

Если связка меняется каждые полчаса и в связке двое, то за четыре часа каждый стоит у разрыва не больше двух смен подряд. А если ввести перекрестную смену – когда меняются не парами, а по одному, со сдвигом, – то у разрыва в каждый момент оказывается человек, который стоит там первые пятнадцать минут, а не тридцатые.

А если еще и сдвинуть график так, чтобы к моменту наибольшего давления – а давление, судя по хроникам, всегда растет к третьему часу, – у разрыва стояли те связки, где резерв держит канал дольше одиннадцати вдохов...

Она писала до темноты. Потом зажгла свечу – руками, спичкой – и писала дальше.

В девять пришла Марта, принесла хлеб с салом и села рядом на пол, не спрашивая.

– Ты опять не ужинала.

– Марта, – сказала Настя, не поднимая головы. – Сколько времени нужно, чтобы обжечь двадцать три глиняные бляшки размером с монету?

Марта поперхнулась.

– Чего?!

– Бляшки. Плоские. С номером и меткой. Двадцать три штуки. И чтобы не бились, если уронить на лед.

– Ну... сутки на сушку, потом печь... Дня три, если Кевра пустит к своей печи. – Марта прищурилась. – Зачем?

– Затем, что порядок смен на Пробуждении объявляют голосом, – сказала Настя. – Мастер кричит номер, связка меняется. При ветре и при том, что вокруг орут, половина не слышит и меняется на слух соседа. Я вчера читала хронику за прошлый год: там прямо написано, что дважды сменились не те.

– И бляшки?

– А бляшки, – сказала Настя, – каждый держит в кулаке. Своя. С номером смены и стороной. Ты не слушаешь, кто что кричит. Ты смотришь на свою бляшку, считаешь удары колокола и знаешь, когда ты идешь и куда встаешь. Это, Марта, называется не магия. Это называется инструкция в кармане.

Марта отломила себе хлеба и задумчиво прожевала.

– Двадцать три мало, – сказала она наконец. – Курс – сорок шесть человек. Если делать, то всем. И основным тоже, а то обидятся.

Настя посмотрела на нее.

– Марта.

– Что?

– Ты гений.

– Я гончар, – сказала Марта с достоинством. – Это почти одно и то же, только руки грязнее.

Порядок смен Гроув утвердил.

Он смотрел на новый лист минут пятнадцать, водя пальцем по столбцам, дважды пересчитал сам и один раз буркнул: «Тут ошибка... нет, не ошибка».

– Раэн, – сказал он наконец. – Это же полностью меняет картину боя.

– Это меняет только график, мастер. Расстановка та же. Люди на тех же местах. Просто у разрыва никто не стоит дольше пятнадцати минут, а к третьему часу там оказываются самые длинные каналы.

– Ректор это подпишет не глядя, – сказал Гроув с непонятным выражением. – Он порядок смен и не открывал никогда.

– Я знаю, – сказала Настя.

Гроув посмотрел на нее поверх листа.

– Вы страшный человек, кандидат.

– Мне это уже говорили, – сказала Настя. – Еще одно, мастер. Бляшки.

– Какие бляшки?

Она рассказала. Гроув слушал, откинувшись, и под конец засмеялся – коротко, лающе.

– Обожженная глина с номером, – сказал он. – Двести лет мы учим детей плести узоры, которых не видит глаз, а спасать их будет глиняная бирка за полмедяка.

– Обычно так и бывает, – сказала Настя.

Бляшки они делали три ночи.

Кевра, старая гончариха из посадской мастерской, куда Марта бегала с двенадцати лет, сначала отказалась наотрез: печь у нее топилась под заказ, а сорок шесть безымянных кругляшей заказом не считались.

– Кевра Стоева, – сказала Настя. – Сорок шесть кругляшей. Полдня печи. Я плачу вперед.

– Чем?

Настя выложила на стол все, что у Илзе Раэн было в мире: восемь медяков, зимнюю запасную рубаху и серебряную застежку от накидки, единственную вещь, оставшуюся ей от родового дома.

Кевра посмотрела на застежку, потом на Настю.

– Убери, – сказала она. – Марта, глину бери из левого корыта, там жирнее. И скажи ей, чтоб не мешалась под руками.

– Она распорядитель, – важно сказала Марта.

– Значит, пусть распоряжается в углу.

Настя распоряжалась в углу: чертила на бумаге разметку – номер связки крупно, сторона мелко, – и придумывала, как сделать, чтобы в темноте и в перчатках человек различал свою бляшку на ощупь.

Решение нашла Марта: с обратной стороны она продавливала бороздки. Одна бороздка – первый ряд. Две – второй. Три – распорядитель.

– Пальцем щупаешь и знаешь, – сказала она, – хоть в темноте, хоть с закрытыми глазами, хоть если реветь будешь.

Настя посмотрела на нее.

– Марта, а почему «если реветь будешь»?

Марта пожала плечами, не поднимая глаз от глины.

– Потому что я на Пробуждении в позапрошлом году носила воду, – сказала она. – Я видела, как оттуда уходят. Там все ревут, Раэн. И сильные тоже.

Раздавали бляшки в среду, после построения.

Настя ждала чего угодно – насмешек, вопросов, отказа брать «глиняный медяк» у резервницы, – и ничего этого не случилось. Курс разобрал бирки молча и очень серьезно, и человек десять сразу сунули пальцы на изнанку, считая бороздки.

Ондр Кальц покрутил свою в руках.

– Раэн, – сказал он. – Тут написано «первый ряд».

– Да.

– Я на первом ряду. У разрыва.

– Да.

Ондр помолчал. Вокруг стало тихо: половина курса ждала, что скажет сын рода Кальц, у которого в Совете сидит отец.

– По старой расстановке, – сказал он, – на первом ряду в мою смену стоял Вил.

– Расстановка не менялась, – сказала Настя. – Изменился порядок смен. Ты в первом ряду четверть часа, во втором – полчаса, потом отдых.

– Почему я?

– Потому что у тебя сорок один запас и четыре вдоха, – сказала Настя. – Тебе нельзя стоять долго, но пятнадцать минут ты дашь такой объем, какой Вил не даст и за час. А Вил будет стоять за твоим плечом и подавать, и когда тебя начнет трясти на четвертом вдохе, он поведет твое плетение через свой канал, и ты продержишься еще три.

Ондр смотрел на бирку.

– То есть я вперед, – сказал он, – потому что я сильный.

– Именно поэтому.

– А не потому, что мой отец в Совете.

– Твой отец в Совете, – сказала Настя, – в этой таблице вообще не упомянут.

Ондр Кальц сунул бляшку в карман и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Нормально.

И пошел к выходу, и половина основного потока пошла за ним, и в этот момент Настя поняла, что схема расстановки, кажется, действительно утверждена.

Предписание Клауде она не подписала.

Пришла в тот же кабинет, положила лист на стол и сказала:

– Магистр, я прошу изменить третий пункт. Первые два оставьте как есть: канал вне занятий не открываю, в парных плетениях вне расписания не участвую. Третий – снять.

Клауде смотрела на нее поверх очков очень долго.

– Вы отказываетесь от освобождения.

– Да.

– Причина?

– Если я не выйду, на мое место встанет Вилмар Ойс, – сказала Настя. – У него в позапрошлом году на этом поле погиб брат. Он все равно выйдет – он для этого сюда и поступил, – но он выйдет в связке, которую составили по наставлению сорокалетней давности. Я не могу этого отменить. Я могу только стоять там же, где он, и следить, чтобы график работал.

Магистр Клауде сняла очки и потерла переносицу.

– Кандидат Раэн, – сказала она. – Я тридцать лет в Совете и научилась узнавать людей, которые ищут смерти, прикрываясь долгом. Вы не из них, и это единственная причина, по которой я сейчас не запру вас в лазарете до конца месяца.

– Спасибо.

– Не благодарите. – Клауде взяла перо и вычеркнула третий пункт одной чертой. – Я снимаю освобождение и вписываю другое. Читайте.

Она писала долго, мелким твердым почерком. Настя читала вверх ногами и не сразу поняла.

«Кандидат Илзе Раэн допускается к испытанию Пробуждения в качестве наблюдателя-распорядителя порядка смен при мастере курса, с правом голоса при перестроении и без права самостоятельного открытия канала».

– Магистр...

– Вы хотели, чтобы график работал, – сказала Клауде, не поднимая головы. – Значит, вы будете стоять рядом с Гроувом и следить, чтобы он работал. Это, кандидат, ваша настоящая работа, а не стойка у разрыва с полутора единицами запаса. И это, между прочим, гораздо опаснее, чем вам сейчас кажется, потому что распорядителя, если что-то пойдет не так, спросят первым.

Она подула на чернила.

– И последнее. Я остаюсь на Пробуждение.

– Вы?

– Я, – сказала магистр Клауде. – В качестве наблюдателя от Совета. Мне шестьдесят, у меня запас двадцать восемь и канал в три вдоха, я никому там не пригожусь. Но если ваша схема сработает, я хочу видеть это своими глазами и написать об этом сама. – Она подняла взгляд. – Потому что если об этом напишет кто-то другой, кандидат, там будет ваше имя и слово «самовольство». А если напишу я, там будет слово «метод».

Вечером Настя нашла Вила в холодной галерее у библиотеки, где он обычно занимался, потому что там никто не мешал.

– Ойс.

– Раэн. – Он поднялся, роняя тетрадь, поймал ее у самого пола. – Ты чего?

– Хочу сказать тебе одну вещь, и мне неудобно ее говорить, поэтому я скажу быстро, – сказала Настя. – Я знаю про твоего брата.

Вил очень медленно выпрямился.

– Гроув сказал?

– Гроув.

Он молчал, разглядывая тетрадь у себя в руках.

– Тольм держал девять вдохов, – сказал он наконец. – Я считал по хронике. Девять. А я держу одиннадцать. Я три года считал, сколько мне надо держать, чтобы не как он.

– Ты держишь одиннадцать, потому что у тебя талант, – сказала Настя. – Слушай меня внимательно. В новом порядке смен ты стоишь у разрыва во вторую четверть третьего часа. Пятнадцать минут. Не тридцать. И в паре с тобой Ондр Кальц, у которого сорок один запас и четыре вдоха канала, поэтому ты подаешь, а он держит, и на пятнадцатой минуте вы оба уходите, даже если вам кажется, что вы можете еще.

– А если не могу уйти? Если там...

– Вил. – Настя взяла его за плечи и слегка встряхнула. – Смотри на бляшку. Считай колокол. Уходишь по счету, а не по ощущениям. Ощущения врут в свою пользу, я тебе это на первом же четверге сказала.

Вил кивнул. Потом еще раз кивнул.

– Раэн, – сказал он. – А ты где стоишь?

– Я не стою, – сказала Настя. – Я считаю. Я теперь распорядитель порядка смен, у меня бумага с печатью Совета.

Вил посмотрел на нее и вдруг улыбнулся – впервые за все полтора месяца, что она его знала.

– Тогда нормально, – сказал он. – Ты считаешь хорошо.

Пробуждение назначили на восемнадцатое.

Накануне вечером во дворе академии жгли старые ветки – примета такая, чтобы «дым увидели», – и весь курс стоял вокруг костра, сорок шесть человек, и было очень тихо, потому что все все понимали.

Кэдан Ворн подошел к ней, когда огонь уже опадал.

– Ты не в связке, – сказал он.

– Я распорядитель.

– Знаю. Я видел приказ. – Он смотрел в огонь. – Раэн, я все-таки не понимаю одного. Ты полтора месяца делала так, чтобы выжить. И сделала. И теперь ты выходишь на поле, где тебе не нужно быть.

Настя грела руки над углями.

– Ворн, – сказала она. – Хочешь, расскажу, как я умирала?

Он повернул голову.

– В той истории, которую я знаю, – сказала Настя, – девочка по имени Илзе выходит на Ледяное поле, стоит у разрыва, потому что так написано в наставлении, и на третьем часу закрывает собой сильного мага. Ей дают один абзац. Красивый. Дальше история идет без нее.

– И?

– И я полтора месяца думала, как из этого абзаца выбраться. – Она подняла глаза. – А выбраться, оказывается, нельзя. Можно только сделать так, чтобы на месте этого абзаца стояла таблица. График смен, бирки с номерами и двадцать три человека, которые умеют считать вдохи. Тогда история просто не находит, кем закрывать.

Кэдан долго молчал.

– Мне не нравится эта твоя история, – сказал он наконец.

– Мне тоже, – сказала Настя. – Поэтому мы ее переписываем. Не сюжет, Ворн. Инструкцию.

Костер осел, выбросив вверх сноп искр, и они полетели в черное небо, где над Академией Стужи, как всегда в середине зимы, не было видно ни одной звезды.