Девушка, которой не было в первой главе

Из лазарета Настю выписали на четвертый день, выдав справку об освобождении от практических занятий на неделю и предписание пить дважды в день горькую дрянь из корня хвощевика, восстанавливающую каналы.

Дрянь она пила. От практических отказалась в тот же день.

– Кандидат Раэн, – сказал мастер Гроув, глядя на нее поверх стопки ведомостей, – у вас в справке написано «покой».

– У меня в справке написано «покой семь дней», мастер. Считая с первого дня в лазарете. Я пролежала четыре. Осталось три, и я готова провести их сидя.

– Сидя мою дисциплину не сдают.

– Сидя вашу дисциплину как раз и сдают, – сказала Настя. – Теоретическая часть – сорок процентов итоговой оценки. Я хочу их закрыть, пока лежу.

Гроув посмотрел на нее долгим взглядом человека, который тридцать лет учит подростков поджигать дрова и впервые за эти тридцать лет столкнулся с подростком, который вместо дров хочет посмотреть методичку.

– Раэн, – сказал он наконец. – Вы мне не нравитесь.

– Я знаю, мастер.

– Вы мне не нравитесь потому, что я тридцать лет учил, что дар либо есть, либо нет, а вы за месяц сделали из отсутствия дара прием, которого нет в перечне. И теперь мне надо либо признать, что я тридцать лет чего-то не понимал, либо признать, что вы жульничаете. Я склоняюсь ко второму, потому что второе для меня удобнее.

– А к чему склоняется правда, мастер?

Гроув крякнул, будто подавился, и швырнул ей через стол тонкую тетрадь в кожаном переплете.

– Записывайте, – сказал он. – Все. Каждое действие, каждое ощущение, длительность канала, чужой резерв, свой остаток. Не для меня. Для тех, кто приедет спрашивать.

Настя взяла тетрадь.

– А кто приедет?

– Из столицы, – сказал Гроув, и лицо у него стало старое и усталое. – Из Совета Плетений. Идите.

Перевод из резерва в основной состав курса, о котором мастер Гроув объявил на общем построении, обошелся Насте дороже, чем она рассчитывала.

Дело было не в занятиях. Занятия она вытягивала – теорию с запасом, практику через силу, потому что основной состав отрабатывал боевые связки, а у нее по-прежнему не хватало резерва даже на щит третьего порядка. Дело было в столовой.

На третий день после выписки она пришла в столовую, взяла миску каши и села за свой обычный стол у окна – тот, за которым третий год сидели резервные, потому что там дуло и никто больше не хотел.

Стол молчал.

– Что? – спросила Настя.

– Ничего, – сказал Вил, тощий парень с даром воздуха на полтора уровня, три года просидевший рядом с ней. – Просто ты теперь основная.

– И что?

– И то, что тебе теперь вон туда, – он мотнул подбородком в сторону теплой части зала. – Там кормят так же, только не дует.

– Вил.

– Раэн, ты не обижайся, – сказал Вил, и было видно, что он готовил эту фразу с утра. – Мы за тебя рады. Правда рады. Только ты пойми: ты вылезла, а мы нет. И когда ты садишься сюда, получается, что ты нас жалеешь. Лучше бы не садилась.

Настя посидела, глядя в кашу.

– Вил, – сказала она наконец. – Ты знаешь, за счет чего я вылезла?

– Ну, за счет того, что ты Ворна…

– Нет. За счет того, что я четыре недели каждую ночь ходила в холодную аудиторию и отрабатывала одну и ту же связку, пока меня не начинало тошнить. Прием не требует резерва. Он требует времени. – Она подвинула к нему миску. – Хочешь, покажу?

– Мне?

– Тебе. И Марте. И вообще кому угодно за этим столом.

Вил смотрел на нее недоверчиво.

– А оно у меня получится?

– Не знаю, – честно сказала Настя. – Может, и нет. Но у нас у всех дар полтора уровня, а времени, в отличие от резерва, у нас сколько угодно. Мы же им не пользуемся ни на что, кроме нытья.

Вил посмотрел на нее, потом на свою миску.

– После отбоя, – сказал он. – В третьей аудитории. Только ключ у сторожа, а сторож не даст.

– Сторож даст, – сказала Настя. – Я знаю, что он любит.

– И что он любит?

– Чтобы с ним поздоровались по имени.

О приезде Лиары Вэйн Настя узнала за сутки – не от кого-то, а из расписания уборки, вывешенного у входа в общежитие. В графе «восточное крыло, комнаты для гостей курса» появилась строчка, которой там не было три месяца. Восточное крыло не топили с осени. Значит, кого-то ждали, и ждали не абы кого.

Она стояла перед доской объявлений, читала эту строчку и чувствовала себя человеком, который открыл книгу на середине и увидел закладку в том месте, до которого сам еще не дочитал.

«Ну конечно, – подумала Настя. – Вторая глава. Я просто забыла, что вторая глава начинается не с меня».

В ранобэ Лиара Вэйн появлялась ровно после Пробуждения – переводом из южной академии, дочь герцога Вэйн, огненный дар шестого уровня, характер солнечный, походка легкая, все влюблены в течение двух страниц. Она была тем, чем Илзе не была никогда: не резервом, а главным блюдом.

По книге Илзе к этому моменту была уже мертва и ее именем Кэдан один раз вздохнул.

– Ты чего застыла? – спросила Марта, соседка по комнате, круглая рыжая девчонка с даром земли и вечно испачканными в глине руками. – Раэн, ты белая, как простыня. Опять канал сорвала?

– Нет, – сказала Настя. – Просто вспомнила, чем все должно было кончиться.

– Чего?

– Ничего. Марта, у нас в восточном крыле кто-то будет жить.

– А, – Марта пожала плечами. – Так это герцогская дочка. Про нее вчера на кухне говорили. Перевод из Южной, папаша поругался с их ректором. Приезжает в понедельник, с обозом.

– С обозом, – повторила Настя.

– Ну, четыре телеги. Одна с ней, три с вещами.

Лиара Вэйн приехала в понедельник, и вещей было не три телеги, а пять, и Настя, честно говоря, ожидала худшего.

Девушка, спрыгнувшая с подножки первой телеги во двор Академии Стужи, была невысокая, смуглая, с волосами цвета темной меди, забранными в неаккуратный узел, и в дорожном плаще, у которого один рукав был подпален по краю. Она обвела взглядом двор, серые стены, снег, кучку студентов, вышедших поглазеть, и сказала громко, на весь двор:

– Святое пламя, у вас тут что, всегда так холодно?

– Всегда, – сказал кто-то из толпы.

– И вы живете?

– Привыкли.

– К этому нельзя привыкнуть, – убежденно сказала Лиара Вэйн, – к этому можно только приспособиться, а это разные вещи. Где у вас тут греются?

Настя стояла в третьем ряду зевак, за спинами, и рассматривала ее со странным чувством – не завистью, а чем-то вроде профессионального интереса, как рассматривают код, который тебе предстоит поддерживать.

«Она не злодейка, – напомнила себе Настя. – Она вообще ничего плохого не сделала. Она просто героиня. Это не ее вина».

А потом Лиара Вэйн повернулась, увидела ее и пошла прямо к ней через двор, и все расступались.

– Ты Илзе Раэн?

– Я.

– Это ты закрыла Разлом в Ледяном ущелье?

Двор затих. Настя почувствовала, как сзади затылком в нее упираются два десятка взглядов.

– Разлом закрыл поток силы Кэдана Ворна, – сказала она. – Я его только направила.

– Ага, – сказала Лиара. – Направила. То есть взяла шестой уровень чужого резерва и провела его через себя. Через нулевой канал. Не разорвавшись.

– Почти нулевой.

– Раэн, – сказала герцогская дочь очень серьезно, – у меня шестой уровень. Мне восемнадцать. Я всю жизнь прожила с мыслью, что сильнее меня на курсе никого не будет. Я ехала сюда четырнадцать дней в телеге, чтобы посмотреть на человека, который сделал то, что по всем учебникам невозможно. Я даже не сразу поверила, что ты живая.

– Я тоже не сразу, – честно сказала Настя.

Лиара засмеялась – громко, некрасиво, запрокинув голову, и Настя вдруг с досадой поняла, что героиня ей нравится.

Первые три дня Лиара Вэйн ходила за ней хвостом.

Она приходила в библиотеку, садилась напротив, клала подбородок на руки и спрашивала: «А если резерв чужой, но кастер сопротивляется – канал рвет тебя или его?» Она приходила на завтрак и садилась рядом, не спрашивая. Она однажды пришла в комнату к Насте и Марте с бутылкой южного вина и была выставлена Мартой на том основании, что «у нас тут комендантский час, ваша светлость, и мне выговор дороже вашего вина».

На четвертый день она поймала Настю на лестнице и сказала без предисловий:

– Он на тебя смотрит.

– Кто?

– Ворн. За завтраком. Не все время, а когда ты не видишь.

Настя очень хотела ответить что-нибудь ровное и взрослое, но горло вдруг сделалось узким.

– И что?

– И ничего, – сказала Лиара. – Просто говорю. Мне вчера три человека подряд объяснили, что я приехала «занять место у Ворна», и я хочу, чтобы хотя бы ты знала, что мне это место не нужно и что я вообще-то из-за Разлома приехала, а не из-за парня с красивым профилем.

– У него не красивый профиль. У него нос сломан.

– Вот именно, – сказала Лиара. – Спасибо, что подтвердила.

И тут Настя засмеялась, впервые за месяц, – по-настоящему, до слез, прислонившись к холодным перилам, и Лиара смеялась вместе с ней, и с нижней площадки на них укоризненно посмотрел дежурный старшекурсник.

В третьей аудитории после отбоя собиралось сначала четверо, потом семеро, потом одиннадцать.

Настя вела это как когда-то вела внутренние семинары для стажеров – с той же занудной методичностью, от которой ее саму в прошлой жизни тошнило, а теперь оказалось, что тошнило зря. Сначала теория на два вечера: почему канал открывается только со стороны носителя и почему это не подвиг, а свойство. Потом – упражнение на удержание пустого канала, без чужого резерва вообще, по пять секунд, потом по восемь.

На четвертый вечер у Вила получилось принять и вернуть каплю чужой силы – не боевой поток, а ровно столько, сколько нужно, чтобы зажечь фитиль. Он сидел на полу холодной аудитории, мокрый, как из бани, и смотрел на свои руки так, будто их ему только что выдали.

– Раэн, – сказал он хрипло. – Я третий год числюсь никем.

– Ты и был никем, – сказала Настя. – В боевой связке. А в проводниковой ты только что сработал лучше меня на первой неделе.

– И что мне теперь с этим делать?

– Записывать, – сказала Настя и бросила ему тетрадь. – Все записывать. Дату, длительность, чей резерв, что почувствовал, где сорвалось.

– Зачем?

– Затем, что рано или поздно придет кто-нибудь важный и спросит, откуда это взялось. И тогда у нас будет одиннадцать тетрадей вместо одной девчонки с красивой историей.

Она сказала это просто так, чтобы отвязаться. И только через неделю поняла, что сказала совершенно точно.

Кэдан Ворн, разумеется, все испортил.

Он появился в библиотеке в тот же вечер, в те же часы, что и всегда после Пробуждения, сел за соседний стол и разложил свои конспекты с тем деловым видом, который у него означал: «Я тут по делу и вообще случайно».

Настя не подняла головы. Лиара, сидевшая напротив, подняла обе брови и одними губами сказала: «Смотри».

– Раэн, – сказал Кэдан через десять минут.

– Да?

– Ты записываешь параметры канала.

– Гроув велел.

– Покажи.

Настя подвинула тетрадь. Он читал долго, водя пальцем по строкам, и с каждой строкой лицо у него делалось все более закрытым, а это, как она успела выучить за месяц, означало у него не скуку, а тревогу.

– Ты держала канал двадцать две секунды, – сказал он наконец.

– Двадцать три.

– В методичке предельная безопасная длительность для нулевого носителя – четыре.

– В методичке предельная безопасная длительность для нулевого носителя – ноль, – сказала Настя. – Нулевому носителю вообще не положено открывать канал. Четыре – это для первого уровня.

– Я знаю, – сказал Кэдан. – Я об этом и говорю.

Он положил тетрадь на стол и посмотрел на нее в упор – и вот тогда Настя поняла, что он не восхищается и не спорит. Он боится.

– Раэн, – сказал он ровно. – Через восемь дней сюда приезжают из Совета Плетений. Комиссия, три человека. Ты знаешь, зачем.

– Гроув сказал, что будут спрашивать про прием.

– Гроув сказал не все, – сказал Кэдан. – Совет не спрашивает про приемы. Совет спрашивает про носители. Разница вот в чем: прием можно записать в перечень и обучать ему. А носитель нельзя обучать, носителя можно только забрать.

В библиотеке было очень тихо. Где-то в дальнем проходе библиотекарь двигал стремянку.

– Забрать, – повторила Настя.

– В столицу. В Башню. Официально – «для изучения и развития дара под наблюдением». – Он говорил все тем же ровным голосом, каким отвечал у доски. – Мой дядя был носителем сходного типа. Не проводник, другое, но принцип тот же: сам почти пустой, а через себя пропускает чужое. Его забрали в шестнадцать. Он прожил в Башне одиннадцать лет и умер, и тело нам не отдали.

Настя сидела очень прямо и чувствовала, как медленно, отвратительно холодеют пальцы.

– Поэтому ты и стал ходить в библиотеку в мои часы, – сказала она.

Кэдан не ответил.

– Ты не потому ходил, что… – Она не договорила. – Ты ходил, чтобы посмотреть тетрадь.

– Сначала – да, – сказал он. – Первые три раза.

– А потом?

– А потом я перестал понимать, зачем я хожу, – сказал Кэдан Ворн, ледяной маг шестого уровня, гений курса, за которого по книге полагалось умереть, – и это меня, честно говоря, беспокоит больше, чем Совет.

Лиара Вэйн очень тихо, стараясь не скрипнуть, встала со своего стула, взяла свои конспекты и ушла из библиотеки, и ни он, ни Настя этого не заметили.

Ночью Настя лежала, смотрела в темный потолок и думала совершенно не о том, о чем положено думать героине романа.

Она думала о том, что автор ранобэ был ленив.

Она думала, что в книге не было ни Совета Плетений, ни носителей, ни дяди Кэдана, который прожил одиннадцать лет в Башне и не вернулся. В книге была академия, испытание, героиня, соперница и один абзац скорби по резервной девочке. Все остальное автор не придумал – не потому, что этого не было, а потому, что ему было не нужно.

А мир был. Мир существовал целиком, со всеми своими башнями, комиссиями и людьми, которых не пустили в текст.

«Я не в книге, – подумала Настя, и от этой мысли ей стало и страшно, и легко одновременно. – Я в мире, про который написали книгу. Это очень разные вещи. В книге у меня был один эпизод. В мире у меня есть восемь дней».

Она вспомнила, как читала это ранобэ. Три ночи, в метро и перед сном, с телефона, с раздражением на каждой второй главе. Вспомнила, как дочитала до сцены в Ледяном ущелье и написала в комментариях под главой что-то злое – уже не помнила что, кажется, «автор, ты хоть раз подумал, каково быть той, кого написали для одного абзаца». Комментарий собрал два лайка и один ответ: «не нравится – не читай».

«Ну вот, – подумала Настя. – Читаю».

Она села, зажгла свечу – руками, спичкой, потому что заклинанием было дороже, – достала тетрадь Гроува и открыла на чистой странице.

Наверху она написала: «Что комиссия может доказать».

Ниже: «Что комиссия не может доказать».

А потом, подумав, зачеркнула оба заголовка и написала третий, самый честный:

«Что я могу сделать так, чтобы забирать меня стало невыгодно».

С кровати напротив сонно завозилась Марта.

– Раэн, – пробормотала она в подушку. – Ты чего не спишь?

– Работаю.

– Ночью?

– У меня дедлайн, – сказала Настя.

– Чего?

– Срок, – перевела Настя. – Восемь дней.

Марта что-то невнятно одобрила и уснула. За окном шел снег, ровный и бесконечный, как всегда в Академии Стужи, и Настя писала до третьей стражи, и свеча к утру догорела до самого блюдца.