Три человека из Башни

Комиссия Совета Плетений приехала на седьмой день, на сутки раньше объявленного.

Настя потом много раз думала, что вот это – приехать на сутки раньше – и было первым, что следовало понять правильно. Люди, которым нечего проверять, приезжают вовремя. Люди, которые хотят увидеть, как все устроено на самом деле, приезжают раньше и застают академию врасплох: с невыметенным двором, с недотопленной аудиторией и со студентами, которые еще не выучили, что говорить.

Настю нашли в третьей аудитории в семь утра, где она сидела на полу с одиннадцатью тетрадями, разложенными полукругом, и сводила из них общую таблицу на большом листе.

Прибежала Марта – в наспех накинутом плаще поверх ночной рубахи, с глиняными руками, потому что даже в панике сначала домесила глину.

– Раэн! Приехали! Уже во дворе, три возка, и ректор в парадном!

– На сутки раньше, – сказала Настя, не поднимая головы.

– Ты что, не поняла? Уже! Сейчас!

– Я поняла. – Настя дописала строку, аккуратно промокнула. – Марта, сходи разбуди Вила и остальных. Пусть возьмут тетради и придут в аудиторию к полудню. Все одиннадцать. Пусть сядут в разных рядах, не кучей.

– Зачем?!

– Затем, что если их посадить кучей, будет похоже на кружок, – сказала Настя. – А если врассыпную – на курс.

Марта посмотрела на нее, открыла рот, закрыла и убежала.

Их было трое.

Первый – магистр Веранд, полный, добродушный, с золотой цепью на животе и манерой смеяться раньше собственной шутки. Второй – магистр Клауде, сухая женщина лет шестидесяти с прямой спиной и лицом, на котором было написано, что она уже двадцать лет ни во что не верит и ее это устраивает. Третий не представился и не назвался магистром. Молодой, лет тридцати, в сером, без единого знака различия, сидел в углу и всю первую половину дня не сказал ни слова.

Именно его Настя и боялась.

Слушание – его называли «беседой», но проходило оно в большой аудитории, при полном курсе, при мастере Гроуве и при ректоре, – началось в полдень.

– Кандидат Раэн, – сказал магистр Веранд, лучезарно улыбаясь. – Расскажите нам, деточка, своими словами, что произошло в Ледяном ущелье.

Настя встала.

– Разлом раскрылся в расчетной точке, – сказала она. – Сущность вышла на седьмой минуте. Курс держал внешний контур. Кандидат Ворн готовил связку четвертого порядка, но сущность сместилась влево от оси, и связка не успевала перестроиться. Я открыла канал-проводник, приняла резерв кандидата Ворна и провела его в трещину. Длительность канала – двадцать три секунды. После закрытия трещины я потеряла сознание от истощения.

– Прекрасно, – сказал Веранд. – Просто прекрасно. А скажите, деточка, вы понимали в тот момент, что делаете?

– Да.

– То есть это не было… как бы сказать… порывом? Отчаянием? Инстинктом самосохранения?

– Нет, магистр. Это был расчет. Я тренировала связку четыре недели.

По аудитории прошел шум.

Магистр Клауде, не поднимая головы от бумаг, спросила ровно:

– Четыре недели. То есть вы знали, что в Ледяном ущелье выйдет сущность, за четыре недели до того, как она вышла?

И вот тут, поняла Настя, начинается настоящее.

– Нет, магистр, – сказала она. – Я знала, что на Пробуждении курс работает с Разломом. Это написано в программе третьего года, страница сорок один. Я знала, что при работе с Разломом бывает прорыв сущности – это написано в отчетах академии за последние двенадцать лет, семь случаев из двенадцати. Я знала, что мой дар не позволяет мне ни атаковать, ни держать контур. Дальше это простая арифметика: если из двенадцати выпусков в семи был прорыв, а я бесполезна и в атаке, и в защите, то мне нужен прием, который делает меня полезной именно при прорыве. Я его искала. Нашла. Отрабатывала четыре недели.

– В отчетах академии за двенадцать лет, – повторила Клауде. – Кандидат, эти отчеты хранятся в закрытом фонде.

– В открытом, магистр. Третий шкаф справа от окна. Их никто не берет, потому что они подшиты вместе с ведомостями по дровам.

Мастер Гроув в первом ряду издал звук, который при желании можно было принять за кашель.

Магистр Веранд засмеялся раньше собственной шутки:

– Вместе с дровами! Слыхали? Вместе с дровами!

Человек в сером в углу впервые поднял голову.

– Кандидат Раэн, – сказал он тихо. Голос у него был обыкновенный, ни угрожающий, ни ласковый, и от этой обыкновенности по спине шел холодок. – Один вопрос. Когда вы приняли резерв кандидата Ворна – вы почувствовали, что это его резерв?

Настя помолчала секунду.

– Не поняла вопроса.

– Поняли, – сказал человек в сером. – Но я объясню, чтобы поняли все. Сила, проходящая через носителя, имеет след. Отпечаток того, чья она. Плохой носитель пропускает ее, как труба пропускает воду: сила приходит и уходит, след остается у хозяина. Хороший носитель – снимает след. Забирает форму себе. После третьего или четвертого раза он начинает пропускать чужую силу так, будто она его собственная, и тогда ему уже не нужно, чтобы кастер соглашался.

В аудитории стало очень тихо. Настя услышала, как в дальнем ряду кто-то шумно втянул воздух.

– Вы спрашиваете, – сказала она медленно, – могу ли я взять чужой резерв без разрешения хозяина.

– Я спрашиваю, что вы почувствовали.

Настя посмотрела на Кэдана. Он сидел в четвертом ряду, прямой как палка, и лицо у него было белое.

«Вот оно, – подумала она. – Вот зачем они приехали. Не за приемом и не за девочкой из резерва. За ответом на вопрос, можно ли из меня сделать оружие, которое ворует силу».

И в этот момент – очень некстати, очень не по книге – Настя вдруг разозлилась.

Она разозлилась не на комиссию. Она разозлилась на то, что всю свою прошлую жизнь просидела в опенспейсе, объясняя менеджерам, почему нельзя выкатить в пятницу, и всегда, каждый раз, находились люди, которым важен был не ответ, а возможность потом сослаться на ее слова.

– Магистр, – сказала она. – Прежде чем я отвечу, разрешите уточнить процедуру. Мой ответ заносится в протокол?

Человек в сером чуть склонил голову.

– Разумеется.

– И протокол ложится в дело о признании меня носителем?

– Если такое дело будет открыто.

– Оно уже открыто, – сказала Настя. – Иначе вы бы не приехали втроем и на сутки раньше. Я хочу, чтобы в протокол было занесено следующее.

Она обвела глазами аудиторию. Сто двадцать человек курса, ректор, Гроув, Лиара Вэйн в третьем ряду, вцепившаяся обеими руками в скамью.

– Первое, – сказала Настя. – Я не снимаю след. Я проверяла – в тетради, которую вел по приказу мастера Гроува, есть двадцать девять записей о совместных тренировках, и в каждой указан остаток резерва кастера после закрытия канала. Остаток всегда совпадает с расчетным. Если бы я забирала форму себе, остаток был бы меньше. Он не меньше. Тетрадь у мастера Гроува, можете забрать сейчас.

Гроув молча поднял тетрадь над головой.

– Второе, – сказала Настя. – Канал невозможно открыть без согласия кастера. Не потому, что это запрещено, а потому, что это физика. Кастер должен сам отпустить резерв. Я не могу отпустить его за него – я пробовала. Четыре раза. Все четыре записаны в тетради, страницы одиннадцать, четырнадцать, девятнадцать и двадцать шесть, с пометкой «отказ, канал не открылся, откат по носителю». После четвертого отката я неделю не могла зажечь свечу.

– Вы пробовали брать силу без согласия, – уточнила магистр Клауде.

– Да, магистр. С согласия кастера на эксперимент, но с его сопротивлением. Это записано там же. Я проверяла границы своего приема, потому что прием, границ которого ты не знаешь, однажды убьет тебя или кого-то рядом.

Человек в сером смотрел на нее очень внимательно.

– Кандидат, – сказал он. – Вы отвечаете как человек, который заранее знал, о чем его спросят.

– Я отвечаю как человек, который заранее спросил себя сам, – сказала Настя. – Магистр, вы полагаете, что я не думала о том, могу ли я украсть чужую силу? Я думала об этом на третий день тренировок. Все думают. Просто мало кто записывает результат.

– И каков был результат?

– Что не могу. И что, если бы могла, я бы этим не пользовалась, но это уже не доказательство, а слова, поэтому я и говорю про тетрадь.

– Одна тетрадь, – сказала магистр Клауде, – это один свидетель. Который к тому же заинтересован.

Настя выпрямилась.

– Тетрадей одиннадцать, магистр.

В аудитории зашуршало. По разным рядам, вразброс, вставали студенты – Вил у окна, Марта в шестом ряду, длинная Йона с даром воды, близнецы Тарн, еще двое из резервных младшего курса, – и каждый держал в руках одинаковую тетрадь в грубом переплете.

– Двенадцатая – моя, – сказала Настя. – Остальные вели кандидаты нулевого и первого уровня, с двенадцатого числа, по той же форме. У шестерых канал открывается. У четверых пока нет. У одного сорвался на восьмой секунде с откатом, он лежал два дня, это тоже записано.

Магистр Веранд перестал улыбаться совсем.

– Кандидат, вы обучали приему других?

– Да, магистр.

– Без разрешения академии?

– Без запрета академии, – сказала Настя. – Я смотрела устав. Запрещено обучать боевым связкам вне занятий. Проводниковый прием боевой связкой не является: он не наносит урона и не создает формы. Он вообще ничего не создает. Он только передает.

– И третье, – сказала Настя.

Она набрала воздуха. Это была та часть, которую она писала ночью при свече, зачеркнув два заголовка и оставив третий.

– Я прошу Совет Плетений принять мою методику в перечень, – сказала она. – Целиком. Со всеми записями, включая неудачные. И прошу закрепить ее не за мной, а за академией – как учебный прием третьего года, доступный любому носителю нулевого и первого уровня.

Тишина в аудитории стала другого качества.

– Кандидат, – сказал Веранд, впервые не улыбнувшись. – Вы понимаете, что вы отдаете?

– Понимаю, магистр. Я отдаю единственное, что делает меня ценной лично.

– Зачем?

– Затем, – сказала Настя, – что в каждом наборе академии есть от четырех до девяти резервных. Я смотрела ведомости за двенадцать лет – это, кстати, тоже в открытом фонде, рядом с дровами. Из резервных до выпуска доходит примерно половина. Остальных отчисляют или они уходят сами, потому что их учат тому, чего они не могут, и не учат тому, что они могут. Если прием войдет в перечень, каждый из них получит место в связке. Не геройское. Рабочее.

Она посмотрела прямо на человека в сером.

– А еще, магистр, – сказала она, – прием, который знают сто двадцать человек, невозможно забрать в Башню вместе с одной девушкой. Я не буду делать вид, что не думала об этом. Я думала об этом семь ночей.

Мастер Гроув в первом ряду закрыл лицо ладонью.

Магистр Клауде отложила перо.

– Вы очень откровенны, кандидат.

– Я очень устала, магистр. Откровенность дешевле.

Человек в сером встал. Он подошел к столу, взял у Гроува тетрадь, полистал – быстро, но не небрежно, как листают то, что уже знают наизусть и проверяют только формат.

– Двадцать девять записей, – сказал он. – Четыре отката. Вы вели их честно, даже те, где выглядите дурой.

– Особенно те.

– Почему?

– Потому что журнал, в котором нет ошибок, – сказала Настя, – это не журнал, а реклама. Ему никто не поверит, и правильно сделает.

Человек в сером закрыл тетрадь.

– Хорошо, – сказал он. – Совет рассмотрит методику. Решение будет через два месяца. До решения кандидат Раэн остается в академии под наблюдением мастера Гроува, с запретом на открытие канала вне учебных занятий. Магистр Клауде, оформите.

– А дело о носителе? – спросила Клауде.

– Дело о носителе, – сказал человек в сером, – я приостанавливаю. Основание: носитель, который сам пришел и сам все показал, не подлежит изъятию по третьей статье устава Совета. Изъятию подлежат скрывающиеся.

Он повернулся к аудитории.

– Это, кстати, единственный пункт, который в уставе написан по-человечески, – сказал он. – Его вписал мой предшественник, который двадцать лет забирал людей и на двадцать первом году не выдержал. Я редко получаю возможность им воспользоваться.

И вышел.

Курс сидел молча еще секунд десять, а потом аудитория взорвалась.

Настю обступили сразу человек тридцать; кто-то хлопал по плечу, кто-то что-то кричал в ухо, Марта висела на шее и ревела в три ручья, Лиара Вэйн орала громче всех и совершенно неаристократично: «Раэн, ты чокнутая! Ты им отдала методику! Ты им ее отдала!»

– Я ее отдала академии, – попыталась объяснить Настя.

– Да какая разница, ты понимаешь, что ты могла бы с ней…

– Понимаю, – сказала Настя. – Именно поэтому и отдала.

Мастер Гроув поймал ее в коридоре, когда она уже выбралась из толпы.

– Раэн.

– Мастер.

Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел куда-то поверх ее головы.

– Вы сегодня выставили меня дураком дважды, – сказал он. – Первый раз с отчетами, которые лежат в открытом фонде тридцать лет и которые я сам ни разу не читал. Второй раз – с одиннадцатью тетрадями, про которые я, преподаватель боевой магии этого курса, узнал одновременно с Советом Плетений.

– Виновата, мастер.

– Не виноваты. – Он наконец посмотрел на нее. – Вы не сказали мне про тетради, потому что если бы я знал, я обязан был бы доложить ректору. А доложив ректору, я обязан был бы прекратить. Правильно?

– Правильно, мастер.

– Вот именно поэтому я и говорю, что не виноваты. – Гроув пожевал губами. – С понедельника проводниковый прием идет третьим часом в четверг. Для всего резерва, обоих курсов. Ведете вы, я присутствую и подписываю ведомость.

Настя моргнула.

– Мастер, я кандидат третьего года.

– Знаю. Мне тоже не нравится. – Он повернулся, чтобы уйти, и уже через плечо добавил: – И, Раэн. Ту фразу про журнал, который без ошибок – реклама. Я ее украду. Буду говорить первокурсникам.

– Крадите, мастер.

Кэдана она нашла через час, когда все улеглось, – он стоял во дворе, у той самой стены, где выходят на снег окна библиотеки, без плаща, и снег таял у него на плечах, потому что даже ледяные маги не умеют не быть теплыми.

– Ты ушел, – сказала она.

– Я не выношу шума.

– Знаю.

Он молчал. Настя стояла рядом и тоже молчала, и это молчание было не тягостное, а какое-то рабочее, будто они оба ждали, пока в голове досчитается что-то важное.

– Раэн, – сказал Кэдан наконец. – Ты знала, что он приостановит дело?

– Нет.

– То есть ты вышла туда, не зная, чем кончится.

– Как всегда, – сказала Настя. – Я не знаю, чем кончится, уже полтора месяца. Это, кстати, самое приятное, что со мной случилось за последние годы.

Он посмотрел на нее непонимающе. Она махнула рукой:

– Долго объяснять. У меня раньше все было известно наперед. До самого конца.

– И чем кончалось?

Настя подумала.

– Одним абзацем, – сказала она. – Хорошим таким абзацем, красивым. Кто-то стоял и грустил.

Кэдан помолчал.

– Мне не нравится этот абзац, – сказал он.

– Мне тоже.

– Тогда, – сказал он, – давай не будем.

И протянул руку – не картинно, не как в ранобэ, где герой хватает героиню за запястье, а просто раскрыл ладонь между ними, вниз, как открывают канал на тренировке, когда предлагают отпустить резерв.

Настя посмотрела на эту ладонь. Снег падал в нее и не таял.

– Ворн, – сказала она. – Мне запрещено открывать канал вне занятий. Магистр Клауде оформляет прямо сейчас.

– Я знаю.

– И ты все равно предлагаешь.

– Я предлагаю руку, – сказал Кэдан Ворн, и уши у него были красные, что для ледяного мага шестого уровня, честно говоря, было почти неприличным. – Не канал. Просто руку. Холодно.

Настя взяла его за руку.

Рука была теплая.