Четверг, третий час
В первый четверг Настя пришла в аудиторию за сорок минут до начала и вымыла доску.
Это было не смирение и не трудолюбие, а чистая практика: доска в третьей аудитории не мылась, судя по слоям, с прошлого царствования, и писать на ней углем означало добавлять свои строчки к чужим призракам. Настя оттерла ее мокрой тряпкой до темного дерева, потом вытерла насухо, потом расчертила мелом на четыре части и в каждой написала по слову.
«Запас». «Канал». «Проводник». «Отдача».
К третьему часу пришли двадцать три человека.
Она рассчитывала на одиннадцать – на своих, тех самых, с тетрадями. Пришли двадцать три: одиннадцать ее, семеро с младшего курса резерва, двое с основного потока, которые сели на заднюю скамью с видом людей, зашедших посмотреть цирк, мастер Гроув в углу с ведомостью и, у самой двери, Марта с глиняными руками, которая честно предупредила, что ей вообще-то в мастерскую, но она посидит четверть часа.
Настя посмотрела на эту аудиторию и почувствовала знакомое.
Так было на ее первом демо в переговорке на восьмом этаже, когда пришло вдвое больше народу, чем звали, и половина – из соседнего отдела, посмотреть, как новенькая сядет в лужу.
– Так, – сказала она. – Кто пришел смотреть, как я провалюсь, садитесь ближе. Оттуда плохо видно.
Двое с основного потока переглянулись и не двинулись.
– Ладно, – сказала Настя. – Начнем с самого обидного. Поднимите руку те, кому за три года хоть раз объяснили, чем канал отличается от запаса.
Тишина. Ни одной руки.
– Мастер Гроув?
– Не объясняли, – сказал Гроув из угла спокойно. – Потому что в учебнике этого нет. В учебнике есть «сила дара» одним числом.
– Спасибо. – Настя постучала мелом по первому слову. – Запас – это сколько в вас есть. Это то самое число, по которому вас всех рассортировали в двенадцать лет и после этого больше ни о чем не спрашивали. У меня запас – единица с четвертью. У Кэдана Ворна – шестьдесят с чем-то. Разница в пятьдесят раз, и с этим я ничего сделать не могу, и никто не может, и давайте перестанем об этом горевать, у нас третий час всего.
Она перешла ко второму слову.
– Канал – это сколько вы можете пропустить через себя за один вдох. И вот тут внимание: канал и запас связаны гораздо слабее, чем всем кажется. Вил, встань.
Вил встал – длинный, нескладный, с вечно виноватым лицом.
– Запас?
– Полторы, госпожа Раэн.
– Не госпожа. Раэн. – Настя повернулась к аудитории. – У Вила запас полторы единицы. При этом на прошлой неделе он держал открытый канал одиннадцать вдохов подряд. Одиннадцать. У меня – семь. У кандидата основного потока с запасом в тридцать – обычно четыре, потому что ему это никогда не было нужно, он берет объемом.
Один из задних, тот, что покрупнее, хмыкнул.
– И что толку держать пустой канал одиннадцать вдохов?
– Хороший вопрос, – сказала Настя искренне, и парень слегка растерялся, потому что готовился к отпору. – Толк появляется на третьем слове. Проводник.
Она обвела слово мелом.
– Если у вас в запасе полторы единицы, вы можете зажечь спичку. Полторы единицы – это спичка, и никакие усилия не сделают из нее костер. Но если рядом с вами стоит человек с шестьюдесятью и ему нужно не пятьдесят вдохов на разгон, а один точный – то ваш длинный чистый канал стоит дороже, чем весь его запас, потому что запас у него есть, а канала под тонкую работу нет.
В аудитории стало тихо по-другому.
– Это не я придумала, – добавила Настя. – Это лежит в открытом фонде библиотеки. Отчеты Осадной коллегии за девяносто третий – девяносто восьмой годы, шкаф справа от окна, нижняя полка, тридцать лет никто не брал. Там подробно расписано, как две сотни резервников держали купол над Тремя Мостами четверо суток. Их называли не резервом. Их называли «нитями».
– А почему сейчас не называют? – спросила девочка с младшего курса.
– Потому что война кончилась, – сказал из угла мастер Гроув, не поднимая головы от ведомости. – А после войны в академии стали учить не тому, что работает, а тому, что красиво смотрится на выпускном.
Настя посмотрела на него с благодарностью.
– Четвертое слово, – сказала она. – Отдача. И вот здесь, ребята, я вам врать не буду. Проводник получает отдачу. Всегда. Если через тебя проходит чужая сила, часть ее остается в тебе, и она не полезная, она как ожог изнутри. Поэтому «нити» стояли парами и менялись каждые двенадцать вдохов. Поэтому у нас в тетрадях есть графа «после».
Она опустила мел.
– И поэтому я не буду просить никого делать больше, чем записано. Если кто-то придет и скажет: «Раэн, я вчера продержал восемнадцать вдохов, потому что старался» – я его отчислю с четверга. Не потому, что я вредная, а потому, что человек, который врет себе про свои границы, однажды сожжет не только себя.
Она сама услышала, как это прозвучало.
Двадцать три человека смотрели на нее, и в глазах у них было то самое, чего она в прошлой жизни не видела ни разу за одиннадцать лет работы: не одобрение и не интерес, а надежда.
«Ох, – подумала Настя. – Вот это уже опасно».
После занятия к ней подошли двое с основного потока.
Тот, что покрупнее, Ондр из рода Кальц, стоял, засунув руки за пояс, и разглядывал доску.
– Раэн, – сказал он. – Я пришел ржать.
– Я заметила.
– И не поржал.
– Бывает.
Ондр помолчал.
– У меня запас сорок один, – сказал он. – А канал четыре вдоха, и на четвертом меня трясет. Мастер Вернель говорит: не бери в голову, у тебя объем.
– Мастер Вернель прав, – сказала Настя. – На выпускном смотре объем выигрывает.
– А не на выпускном?
– А не на выпускном тебя убьет первая же тварь, которая не станет стоять и ждать, пока ты разгоняешься три вдоха. – Настя вытерла руки о тряпку. – Приходи в четверг. Только чур, тетрадь заводишь свою и записываешь честно. У меня тут не кружок, у меня журнал.
– Договорились, – сказал Ондр.
Он ушел, а Настя посмотрела ему вслед и вдруг сообразила, что впервые за полтора месяца ни разу не подумала про свою смерть на Пробуждении.
До вечера оставалось два часа, и эти два часа Настя потратила на то, ради чего, если честно, и затевала всю историю с четвергами.
Она пошла проверять свою гипотезу на живом человеке с шестьюдесятью единицами запаса.
Кэдан Ворн ждал ее в малом тренировочном дворе – единственном месте в академии, где стены выложены глухим камнем и где можно ронять что угодно.
– Ты опоздала на четверть часа, – сказал он.
– Я мыла доску.
– Ты мыла доску до занятия.
– Я мыла ее и после, – сказала Настя. – Ондр Кальц писал на ней углем слово «нить» шесть раз подряд, пока не запомнил. Уголь жирный.
Кэдан посмотрел на нее непонимающе, но переспрашивать не стал.
– Что сегодня?
– Сегодня самое неприятное, – сказала Настя. – Сегодня ты пробуешь взять у меня канал, не беря запас.
Он нахмурился.
– Это не одно и то же?
– Ворн, это вообще разные вещи. – Настя присела на корточки и начертила на снегу две линии. – Смотри. Обычная связка по наставлению: ты тянешь из проводника все, что в нем есть, и когда там кончается – проводник падает. Все, что мы делали до сих пор, – это способы падать красиво. А я предлагаю другое: ты вообще ничего из меня не берешь. Ты просто ведешь свою собственную силу через мой канал, как воду через трубу. Труба не отдает воду. Труба только держит форму.
– И зачем мне это? У меня свой канал есть.
– У тебя канал в четыре пальца шириной и с завихрениями на входе, – сказала Настя. – Ты силен, поэтому ты никогда не учился быть точным. Через меня ты не пропустишь и десятой части того, что можешь. Зато то, что пройдет, будет ровным.
Кэдан молчал.
– Раэн, – сказал он наконец. – Ты понимаешь, что если ты ошиблась, я тебя сожгу?
– Не сожжешь. У меня три условия. Первое: держим три вдоха, не больше, я считаю вслух. Второе: ты идешь на четверти своей силы и не увеличиваешь, что бы ни почувствовал. Третье и главное: если я поднимаю левую руку, ты обрываешь мгновенно, без вопросов и без благородства.
– А если ты не успеешь поднять?
– Поэтому я и сказала «три вдоха», – ответила Настя. – Ворн, я не героиня. Я трусиха с очень хорошей документацией.
Он усмехнулся – краем рта, почти незаметно, – и протянул руку.
Первая попытка длилась полвдоха и кончилась тем, что Настю отбросило на два шага назад, а по всему левому боку прошла волна такого холода, будто ее окунули в прорубь.
– Стоп, – сказала она, стуча зубами. – Записываю. «Вход слишком резкий, ощущение – удар». Еще раз, вдвое медленнее.
Вторая попытка продержалась вдох целиком.
Третья – два.
На четвертой Настя вдруг перестала чувствовать холод, и вместо холода пришло другое, чему у нее не было названия: ощущение, что через нее идет что-то большое и ровное и что она его не тащит, а просто держит стенки. Так держат шланг, из которого хлещет вода. Тяжело – и при этом почти не устаешь.
– Три, – сказала она вслух. – Стоп.
Кэдан оборвал.
Они постояли молча. Над двором висел пар от дыхания, а на камне стены напротив, там, куда шло плетение, лежала тонкая ледяная звезда – идеально ровная, восьмилучевая, с гранями, как на стеклорезе.
Кэдан подошел, потрогал ее пальцем.
– Такое, – сказал он медленно, – у меня получалось два раза в жизни. Оба на экзамене, оба со второй попытки, и оба раза я потом сутки лежал.
– А сейчас?
– А сейчас, – сказал Кэдан Ворн, – я потратил четверть силы и чувствую себя так, будто прошел до библиотеки и обратно.
Настя села прямо в снег и стала записывать в тетрадь, потому что руки дрожали и стоять было проще не пытаться.
– Раэн.
– Пишу.
– Раэн, посмотри на меня.
Она подняла голову.
– Ты понимаешь, что ты сейчас сделала? – сказал он.
– Понимаю, – сказала Настя, дописывая строку. – Я сделала так, что сильному стал нужен слабый. Не из жалости, Ворн. По расчету. Вот теперь начнется самое интересное.
Вечером ее вызвала магистр Клауде.
Не ректор. Не Совет. Именно Клауде – сухая женщина лет шестидесяти с прямой спиной, которая на комиссии не сказала почти ни слова, только смотрела и писала.
Она осталась в академии «для оформления», как было сказано в бумаге, и заняла бывшую комнату для гостей на втором этаже. За две недели комната изменилась до неузнаваемости: появился второй стол, на стенах – четыре бумажных листа с колонками, а на подоконнике – стопка тетрадей. Настиных тетрадей.
– Садитесь, кандидат.
Настя села.
– Я читаю ваши записи третью неделю, – сказала Клауде без предисловий. – Вы ведете их лучше, чем половина мастеров Башни. Меня интересует один вопрос, и я хочу услышать ответ без скромности и без дерзости, просто ответ. Откуда вы это знаете?
– Из отчетов Осадной коллегии.
– Отчеты Осадной коллегии описывают практику, – сказала Клауде. – Они не описывают метод. В них нет ни слова про «после», нет графы отдачи, нет вашей таблицы попарной замены. Все это придумали вы. Кандидат третьего года с запасом в одну и четверть.
Настя молчала.
Клауде положила ладони на стол.
– Я не спрашиваю, кто вы, – сказала она. – Мне пятьдесят девять лет, я тридцать из них служу в Совете Плетений и знаю, что бывают вопросы, после которых человека приходится либо признать, либо сжечь. Я спрашиваю другое: вы понимаете, что вы делаете?
– Учу резерв не умирать зря.
– Нет, – сказала магистр Клауде. – Вы меняете цену человека. В этом королевстве двести лет считалось, что слабый одаренный стоит ровно столько, сколько весит его запас. Вы объявили, что он стоит по-другому, и – что гораздо хуже – доказали это на одиннадцати тетрадях, которые я не могу опровергнуть. Теперь у нас в стране примерно четыре тысячи человек, которых всю жизнь считали браком. Через год они узнают.
– И что в этом плохого?
– Ничего, – сказала Клауде. – Кроме того, что четыре тысячи человек, которые внезапно узнали себе цену, – это, кандидат, называется не «хорошая новость». Это называется «политика». И вокруг вас она уже началась, просто вы ее пока не видите.
Настя почувствовала, как холодеет затылок.
– Дело приостановлено, – сказала она. – Магистр Веранд сам объявил.
– Приостановлено, – согласилась Клауде. – Не закрыто. Магистр Веранд – добрый человек, а добрые люди в Совете никогда ничего не закрывают, они откладывают. – Она пододвинула к Насте лист. – Читайте.
Лист был официальный, с печатью.
«Предписание. Кандидату третьего года Илзе Раэн, отделение резерва Академии Стужи. Ввиду особого положения дела, находящегося на рассмотрении Совета Плетений, кандидату надлежит: воздержаться от открытия канала вне занятий, проводимых под наблюдением аттестованного мастера; воздержаться от участия в парных и групповых плетениях вне утвержденного расписания...»
Пункт третий Настя перечитала дважды.
«...кандидат освобождается от участия в испытании Пробуждения текущего года с переносом на следующий год».
Она подняла глаза.
– Это же... – Голос почему-то сел. – Это же то, чего я хотела.
– Разумеется, – сказала Клауде. – Я потому и добилась. Вы не пойдете на Пробуждение. Вы останетесь в академии, будете вести четверги, а через год сдадите отдельно и, если Совет к тому времени решит в вашу пользу, с иной формулировкой. – Она сложила руки. – Я предлагаю вам жизнь, кандидат. Полагаю, вы понимаете это лучше, чем кто-либо здесь.
Настя смотрела на бумагу.
Вот оно. Полтора месяца она считала дни до Пробуждения, спала по четыре часа, писала таблицы и искала способ не умереть, – и способ пришел сам, на казенном листе, с печатью, и все, что от нее требовалось, – сказать «благодарю, магистр».
– А кто пойдет вместо меня? – спросила она.
Клауде чуть-чуть подняла бровь.
– В каком смысле?
– В прямом. Пробуждение – испытание парное. Курс идет связками: один основной, один резерв. Если я выпадаю, кого поставят к Ворну?
– Это не ваша забота.
– Магистр, – сказала Настя. – Кого поставят к Ворну?
Клауде помолчала ровно столько, сколько нужно, чтобы стало ясно: она знает.
– По списку – кандидата Вилмара Ойса, – сказала она. – Вила.
Настя очень аккуратно положила предписание обратно на стол.
Вил. Полторы единицы запаса. Одиннадцать вдохов чистого канала – единственный на курсе, кто держит дольше нее. Тот самый, которого она сама вытащила в первый ряд на комиссии и про которого написала в тетради: «лучший проводник потока».
Она сама поставила его на свое место. За полтора месяца до испытания. Своими руками.
– Магистр Клауде, – сказала Настя. – Можно вопрос не по делу?
– Спрашивайте.
– Вы читали ранобэ?
– Что?
– Неважно, – сказала Настя. – Иногда мне кажется, что эта история очень не любит, когда ее переписывают. Ты вытаскиваешь себя из-под колеса, а колесо просто едет по тому, кто оказался рядом.
Клауде посмотрела на нее долгим, нечитаемым взглядом.
– Подпишите завтра, – сказала она наконец. – До завтра думайте.
Настя вышла в коридор, дошла до лестницы и села прямо на ступеньку, обхватив колени.
Мимо прошли две девочки с младшего курса, поздоровались, покосились и убежали хихикать – кандидат Раэн, которая сидит на лестнице, была новостью.
Через десять минут по лестнице поднялся Кэдан Ворн.
Он остановился двумя ступенями ниже, посмотрел на нее сверху вниз и, ничего не спрашивая, сел рядом. От него, как всегда, тянуло холодком – не ледяным, а как от окна зимой.
– Клауде? – спросил он.
– Клауде.
– Что предложила?
– Снять меня с Пробуждения. С переносом на год.
Кэдан долго молчал.
– Соглашайся, – сказал он.
Настя повернула голову.
– Вот прямо так?
– Прямо так. – Он смотрел в стену напротив. – Раэн, ты знаешь, что такое Пробуждение? Не то, что рассказывают на построении. Настоящее.
– Курс выходит на Ледяное поле, ставит купол, держит четыре часа. Кто удержал – тот выпускник.
– Курс выходит на Ледяное поле, – сказал Кэдан ровно, – потому что раз в год граница Стужи там утончается, и оттуда лезет то, что лезет. Академию поставили в этом месте двести лет назад не для красоты. Купол держат не для оценки. Его держат потому, что если он не устоит, за полем – деревня Ольст, четыреста дворов.
Настя молчала.
– Из моего года, – сказал Кэдан, – с Пробуждения не вернулись двое. Из прошлого – один. Оба раза это был резерв.
– Почему резерв?
– Потому что резерв ставят в связки со стороны поля, – сказал он. – Так положено по наставлению: сильный держит плетение, слабый подает. Слабый стоит ближе к разрыву. Наставлению сорок лет, его писали люди, которые считали, что слабого не жалко.
Он повернул голову, и Настя увидела, что у него совершенно белое лицо.
– Соглашайся, Раэн, – повторил он. – Я тебя очень прошу.
Настя сидела, обхватив колени, и смотрела в темноту лестничного пролета, где по стене стекала вода из подтаявшего снега на подоконнике.
– Ворн, – сказала она. – А кто в этом наставлении решает, кто где стоит в связке?
– Мастер, ведущий курс.
– То есть Гроув.
– То есть Гроув.
Настя встала, отряхнула накидку и вдруг почувствовала себя абсолютно, безобразно спокойной – тем спокойствием, которое приходило к ней в прошлой жизни в три часа ночи перед релизом, когда все уже сломалось, и починить нельзя, и остается только работать.
– Тогда я не подпишу, – сказала она.
– Раэн...
– Ворн, послушай. – Она посмотрела на него сверху вниз. – Наставлению сорок лет. Оно построено на одном допущении: что слабый может только подавать. Это допущение неверно, и у меня в тетрадях лежит двадцать три человека, которые это доказывают. Если я подпишу и уеду в теплую комнату на год, наставление останется. И на поле опять поставят слабого со стороны разрыва. И это будет Вил.
Она пошла вниз по лестнице и уже с площадки обернулась:
– Мне нужно, чтобы Гроув поменял связки. Всего-навсего. Я не собираюсь никого спасать собой, я собираюсь поменять схему расстановки. Это, знаешь ли, гораздо скучнее, чем в книжках, зато работает.
Кэдан Ворн сидел на ступеньке и смотрел ей вслед.
– Раэн, – сказал он. – А если Гроув откажет?
– Тогда, – сказала Настя, – я приду к тебе, и мы будем думать вдвоем. Потому что ты, если я правильно помню наставление, единственный на курсе, кому по силе положено выбирать себе связку самому.
И ушла.