Глава 8, в которой Ида получает новое задание, новую любовь и новую порцию абсурда

Утро вторника началось с объявления.

«Уважаемые студенты, завтра проверка магических браслетов» или «В столовой закончилась каша, просьба не паниковать» — это обычные объявления. А вторничное объявление было совсем другим. Оно заставило вздрогнуть даже Каспара Лихта (а он, как известно, не вздрагивал со дня своей смерти в 1689 году, и то потому, что упал с лестницы собственной библиотеки[^44]).

[^44]: Смерть Каспара Лихта была философски ироничной. Он споткнулся о стопку книг по этике, которые сам же и оставил на лестнице. Последними его словами были: «Das ist eine Metapher» (Это метафора). Медики не оценили.

Объявление гласило:

ВНИМАНИЕ, СТУДЕНТЫ И.Н.РО.!

С сего дня в нашей программе открывается новый курс:

«ЭТИЧНОСТЬ СМЕРТИ: ПРАКТИКУМ ПО ПОСМЕРТНОЙ ЭВТАНАЗИИ ДУШ»

Ведёт курс: приглашённый преподаватель из восточных провинций, магистр Леон Веласкес.

Первая лекция — сегодня, 10:00, аудитория №7 (северная башня, третий этаж, за портретом философа с усами).

P.S. Портрет с усами — тот, где философ выглядит недовольным. Если выглядит довольным — вы не туда свернули.

Ида прочитала объявление три раза.

— Леон Веласкес, — прошептала она. — Красивое имя.

Берта, которая стояла рядом и чистила зубы (она чистила их по утрам прямо в коридоре, потому что у них в комнате не было раковины, а в общей умывалке пахло призраками, которые не пользовались дезодорантами), подозрительно посмотрела на соседку:

— Ты уже влюбилась? Даже не видя его?

— Я не влюбилась, — возмутилась Ида. — Я просто... заинтересовалась.

— Ты заинтересовалась Густавом. И еще Марти. Ты заинтересовалась профессором Блэквудом. Теперь ты заинтересовалась приглашённым преподавателем. Ты список ведешь?

— Нет, — обиженно сказала Ида. — Просто... мне интересны люди.

— Тебе интересны мужчины, — поправила Берта. — Конкретного возраста. Диплом не обязателен.

— Это не правда! — возмутилась уличенная Ида.

— А профессор Блэквуд? — наступала Берта.

— У него интересная методика преподавания!

— А Марти?

— У него забавные перчатки!

— А Густав?

— Он... он умный!

Берта посмотрела на неё с выражением «я всё знаю, но спорить бесполезно».

— Ладно, — сказала она. — Идём на лекцию. Но если ты влюбишься в преподавателя с первого взгляда, я скажу твоей маме.

— Ты не знаешь мою маму.

— Познакомлюсь. Уверена, мы найдем с ней общий язык.

Ида не стала спорить. Потому что, честно говоря, она и сама подозревала, что Берта права. Но признаваться в этом было бы слишком просто. А Ида не любила простых путей. Она любила запутанные, с приключениями, падениями и неожиданными финалами. Как её жизнь.

Аудитория №7 находилась сразу за портретом недовольного философа с усами.

Философ был действительно недовольным. Настолько, что его усы свисали вниз под углом, который в физике называется «углом полного отчаяния»[^45].

[^45]: В магической физике угол полного отчаяния — это угол, под которым падают усы философа, понявшего, что его труды никто не читает. Каспар Лихт однажды пытался вычислить этот угол математически. У него получилось 42 градуса. Он не знал, что это значит, но записал в блокнот.

Внутри аудитории уже сидели студенты. Всего человек двенадцать. Для факультета №20 это была просто огромная толпа. Обычно на лекции приходило три-четыре человека, остальные предпочитали заниматься самовредительством в виде чтения Канта в оригинале.

— Слушай, — прошептала Берта, садясь на место в третьем ряду. — А почему так много народу?

— Наверное, интересная тема, — предположила Ида.

— На нашем факультете не бывает интересных тем. Бывают темы, которые нужно сдать. А интерес — это роскошь.

Ида хотела возразить, но в этот момент дверь открылась.

И вошёл он.

Леон Веласкес был молод. Это было первое, что заметила Ида. Второе — он был красив. И еще он выглядел очень экзотично. И очень мужественно, как человек, который много видел, много пережил и до сих пор не сошел с ума. По крайней мере, полностью.

Он был одет в дорожный плащ — тёмно-синий, с серебряными застёжками. Из-под плаща выглядывала академическая мантия, но не чёрная, как у всех, а тёмно-зелёная, с вышивкой на воротнике. Ида не разобрала, что за вышивка, потому что смотрела на лицо.

Лицо было... интересным. Острые скулы, тёмные волосы, собранные в хвост, и глаза, которые смотрели так, будто видели всех студентов насквозь. И не только студентов. Возможно, даже их души. Возможно, даже их карманные миры[^46].

[^46]: Ида на секунду испугалась, что он видит Пикселя. Но потом поняла, что это паранойя. Пиксель был в шкафу. А шкаф был закрыт. А на шкафу висел амулет, который Каспар дал Иде «на всякий случай». Амулет был в виде маленького Канта. Ида не знала, работает ли он, но решила доверять пра-пра-пра-прадедушке.

— Доброе утро, — сказал Леон. Голос у него был низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — Меня зовут Леон Веласкес. Я буду вести у вас курс «Этичность смерти».

Он сделал паузу.

— Да, название дурацкое. Не я придумывал. Администрация считает, что «смерть» нужно обязательно соединять с «этичностью», иначе студенты не поймут, о чём речь.

Кто-то хихикнул.

— Сразу предупреждаю, — продолжил Леон, обводя аудиторию взглядом. — Я не буду читать лекции. Лекции вы можете прочитать в учебниках. Я буду задавать вопросы. А вы будете на них отвечать. Если не будете — я буду задавать снова. Если снова не будете — я буду задавать те же вопросы, но громче.

— А если мы не знаем ответов? — спросил Густав с задней парты.

— Тогда вы будете их искать. В книгах. В себе. В своих ошибках. Смерть — это не экзамен, который можно сдать на «отлично» и забыть. Смерть — это то, с чем вы будете работать всю жизнь. И чем раньше вы научитесь задавать правильные вопросы, тем меньше ваших клиентов будут пытаться вас убить.

— Клиентов? — переспросил кто-то.

— Да. Призраков. Духов. Неупокоенных. Тех, кто застрял между мирами. Вы — некроманты. Ваша работа — помогать мёртвым найти покой. Или не помогать, если они этого не хотят. Это уже вопросы философии. Но и для этики, и для философии нам неплохо бы сначала понять: а что такое покой? Имеют ли мёртвые право на него? И имеете ли вы право его нарушать?

Ида затаила дыхание.

Это были те же вопросы, которые она задавала себе последние дни. Только про Пикселя. И про гриб. И про лужайку, которая пахла мятой.

— Ваше первое задание, — сказал Леон, вынимая из кармана стопку пергаментов. — Написать философский трактат.

В аудитории застонали.

— Небольшой, — добавил он. — Пять-семь свитков. Тема: «Имеет ли право некромант создавать новую жизнь?»

Ида поперхнулась воздухом.

— Это не провокация, — продолжил Леон, раздавая пергаменты. — Это вопрос, на который нет правильного ответа. Но есть много неправильных. Ваша задача — не найти правильный, а объяснить, почему все неправильные — неправильные.

Он остановился рядом с Идой.

— Вы, — сказал он, глядя на неё. — Как вас зовут?

— И... Ида Лихт, — выдохнула она.

— Красивое имя. Славянское. — Он улыбнулся. — Вы будете писать трактат?

— Да! — слишком громко сказала Ида. — Обязательно! С удовольствием!

Берта, сидевшая рядом, закатила глаза.

— Тогда жду труд через неделю, — сказал Леон и пошёл дальше.

Ида смотрела ему вслед.

«Всё, — подумала она. — Я пропала. Мама будет ругаться. Но это того стоит».

Она достала смартмак и открыла заметки. Первая запись: «Трактат. Имеет ли право некромант создавать новую жизнь? P.S. Преподаватель очень симпатичный. P.P.S. Это не важно. P.P.P.S. Но всё же».

После лекции Ида отправилась в столовую.

Столовая, как мы помним, была её любимым местом не только потому, что там кормили (как уже говорилось, кормили отвратительно), а потому, что там было много людей. А люди — это материал для наблюдений, вдохновения и, как выяснилось, обдумывания философских трактатов.

Она села за свободный столик у окна, достала пергамент и перо[^47] и начала писать.

[^47]: Ида пользовалась магическим пером, которое само писало под диктовку. Это был подарок отца перед ее отъездом. Перо было капризным: оно отказывалось записывать глупые мысли, а умные записывало с ошибками. Ида подозревала, что перо просто издевается.

— «Имеет ли право некромант создавать новую жизнь?» — произнесла она вслух. — Вопрос сложный. С одной стороны, если ты можешь — почему нет? С другой стороны, если ты можешь, это не значит, что должен.

Перо заскрипело.

— «Аргумент первый: жизнь — это благо. Создание жизни — это создание блага. Следовательно, некромант, создающий жизнь, делает добро. Контраргумент: жизнь, созданная некромантом, может страдать. А страдание — это зло. Следовательно...»

— Слышь, философ! — раздался голос с соседнего столика.

Ида подняла голову.

За соседним столиком сидели трое парней. Судя по форме — с факультета кадаврики. У них были кожаные фартуки, запах формалина и выражение лиц, которое говорило: «мы тут главные, а вы — так, пыль под ногами».

— Ты с двадцатого? — спросил один из них, блондин с вечно удивлённым лицом.

— Да, — кивнула Ида. — А вы? С кадаврики?

— С кадаврики, — вкрадчиво согласился блондин. — А ты, значит, в И.Н.РО. учишься?

— Ага!

— И как там? Страшно?

— Нет, не очень. Зато очень интересно! У нас философия, этика...

— И.Н.РО., — перебил второй парень, рыжий с веснушками. — Расшифруй-ка.

Ида задумалась.

— Институт Некромантических Разработок и Онейромантии.

Парни переглянулись.

— Ой врешь, мы слышали другие расшифровки, — сказал блондин.

— Какие? — наивно спросила Ида.

Блондин ухмыльнулся. Рыжий захихикал. Третий, молчаливый, с огромными бровями, просто кивнул.

— Институт Неудачников, Разочарований и Отчаяния, — сказал блондин.

— Изгои, Неформалы и Редко-Одарённые, — добавил рыжий.

— Играем, Но Результат Очевиден, — закончил бровастый.

Ида замерла.

— Что, не нравится? — спросил блондин. — А ты не обижайся. Это правда. Ваш факультет — помойка академии. Туда берут тех, кто не смог поступить нормально. Или тех, кто... как бы это помягче... странных.

— Я не странная, — тихо сказала Ида.

— Ты улыбаешься, — заметил рыжий. — В столовой. Где все страдают от каши. Это странно.

— А что, нельзя улыбаться?

— Нельзя, если ты с двадцатого, — ответил блондин. — Улыбка — признак слабоумия. Или оптимизма. А оптимизм на нашем факультете не выживает. Как и его носители.

Он засмеялся. Рыжий засмеялся тоже. Бровастый промолчал, но его брови выразили всё, что нужно.

Ида почувствовала, как к горлу подступает ком.

Она хотела ответить. Хотела сказать, что они не правы. Что её факультет — не помойка. Что философия важна. Что этика — это не стыдно. Что...

Но слова застряли.

Потому что она понимала: они правы. По крайней мере, в том, что касается репутации. Факультет №20 действительно считался самым непристижным. И самым слабым. И студенты с других факультетов действительно смеялись над ними. Всегда. Это было нормально. Это было… частью академической жизни.

Но Ида не привыкла быть частью нормы. Она привыкла быть частью радости.

А сейчас смех был, а радости не было.

— Эй, философ, — снова позвал блондин. — А правда, что вы там, на двадцатом, не поднимаете мертвецов, а только спорите о том, поднимать их или нет?

— Правда, — тихо сказала Ида.

— И кто побеждает в спорах?

— Никто.

— Тогда какой в них смысл?

— Смысл... — Ида задумалась. — Смысл в самом споре. В том, чтобы...

— Ой, хватит, — перебил рыжий. — У меня голова болит от вашей философии. Пошли отсюда, пока она нас не заговорила до смерти. А то еще

Парни засмеялись, встали и ушли, оставив Иду одну в столовой.

С пергаментом. С пером. С недописанным трактатом. И немножко с горечью.

И с чувством, которое она не любила больше всего на свете.

С чувством одиночества.

Ида сидела и смотрела в окно.

За окном было вечное лето. Таким был климат в Армстандеиле — вечное лето, вечная зелень, вечная надежда на то, что завтра будет лучше. Но сегодня Иде казалось, что даже вечное лето не может согреть её.

— «Институт Неудачников, Разочарований и Отчаяния», — прошептала она.

Она посмотрела на пергамент. Там было написано: «Имеет ли право некромант создавать новую жизнь?»

«Я создала, — подумала Ида. — И что? Теперь я неудачница? Разочарование? Отчаяние?»

Пиксель преспокойно дрых дома. В шкафу. На лужайке рядом с синим грибом. Он не знал, что его создательницу сейчас травят в столовой. И не узнает, потому что коты, даже карманные, плохо понимают человеческую жестокость. Для них жестокость — это когда вовремя не налили молока.

Ида даже не заметила, как слезы начали капать на ее пергамент и размывать строчки.

— Эй.

Ида подняла голову.

Перед ней стояла девушка. Тоже с факультета №20, только со второго курса. Её звали Эльза. Она была тихой, незаметной, всегда носила серое и говорила только по делу. Сейчас она, видимо, решила, что дело важное.

— Не обращай внимания.

— На что? — спросила Ида.

— На них. Кадаврики всегда такие. Они думают, что раз собирают трупы, то лучше всех.

— А кто лучше всех?

— Никто, — ответила Эльза. — В этом и смысл. Твой пра-пра-пра-прадедушка об этом трактат пишет. Триста лет уже. И до сих пор не закончил.

Ида почти улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, — ответила Эльза и ушла. Ида снова осталась одна.

Она взяла перо, чтобы продолжить диктовать, но рука дрожала.

В столовую ввалились новые студенты. Тут были и кадаврики, и спириты, и даже пара старшекурсников с факультета ритуальной некромантии. Эти держались несколько высокомерно на основании старшинства. Они поглядывали на Иду и веселились. Пару раз в ее сторону даже швырнули бумажными проклятиями.

«Почему они смеются? — думала она. — Почему я не могу быть собой? Почему улыбка — это странно? Почему дружелюбие — это слабость?»

И тут дверь столовой открылась.

Вошел новый преподаватель Леон Веласкес.

Теперь сейчас он был без плаща, только в тёмно-зелёной мантии. Через несколько минут он уже с подносом, на котором стояла тарелка с кашей и стакан компота, шел между столиками, выбирая место.

Ида замерла. Потому что шел он именно в ее сторону.

«Только не сюда, — подумала она. — Только не ко мне. Я сейчас не готова. Я заплаканная. У меня нос красный. У меня трактат не дописан. У меня...»

Но Леон уже подходил к её столику.

Он шёл медленно, но уверенно. Обходя стулья, студентов, лужи компота на полу (уборщики в академии были призраками, а призраки, как известно, не видят луж, потому что сами состоят из тумана). И когда он дошёл, он поставил поднос на стол и сел напротив Иды.

— Позволите? — спросил он.

— Да, — пискнула Ида.

Леон посмотрел на неё. Потом на пергамент. Потом снова на неё.

— Пишете трактат?

— Да.

— О чём?

— «Имеет ли право некромант создавать новую жизнь». Как вы задали, профессор.

— Хорошая тема, — сказал Леон. — Сложная. Я сам над ней думал.

— И что решили? — спросила Ида.

— Ничего, — он улыбнулся. — В том и проблема. Нет правильного ответа. Есть только выбор. И последствия.

Он взял ложку и начал есть кашу. Ел он её без неудовольствия. Но самое удивительное — без философских вопросов от самой каши.

— Вы не морщитесь, — заметила Ида.

— А зачем?

— Каша невкусная.

— Каша — это топливо, — ответил Леон. — А топливо не обязано быть вкусным. Оно обязано быть эффективным.

— И она эффективна?

— Посмотрим, — он отправил в рот ещё одну ложку. — Если через час я не умру — значит, да.

Ида хотела засмеяться, но не успела.

— О, смотрите, — сказал старшекурсник с ритуальной некромантии. — Философ себе преподавателя нашла. Умная девочка. А мы недооценили.

Остальные захихикали.

— Может, она у него по этике консультацию берёт? — сказал он. — Как правильно прерывать жизнь? Или как правильно... воскрешать? Ой, конечно же! Она консультируется с новеньким по философской проблеме создания кадавров!

Смех стал громче.

Ида почувствовала, как щёки заливаются краской.

Она хотела встать. Уйти. Спрятаться. Но Леон удержал её. А потом медленно повернул голову в сторону соседнего столика.

— У вас есть какие-то вопросы к моей студентке? — спросил он. Голос был спокойным. Даже слишком спокойным. Таким спокойным, что воздух вокруг, казалось, начал замерзать.

— Нам просто интересно, — старшекурсник пожал плечами и с подозрением уставился на Леона. — Просто интересно.

— Интерес — это хорошо. Но есть вещи, которые куда интереснее, чем обсуждать чужой факультет.

— Например?

— Например, вопрос: а что будет, если я сейчас возьму вашу тарелку с кашей и отправлю её в астрал? Вам придётся есть её там. А в астрале, как известно, каша становится ещё более невкусной. И она разговаривает. На древневерхненемецком. Да и вернуться из астрала несколько сложнее, придется ждать, пока вас найдут и призовут.

Парни переглянулись.

— Вы шутите? — робко спросил один из них.

— А вы хотите проверить? — улыбнулся Леон.

Улыбка была доброй. Но в глазах оказалось что-то, что заставило парней быстро собрать подносы и ретироваться.

Ида смотрела на это с открытым ртом.

— Вы... вы за меня заступились, — сказала она.

— Я заступился за студентку своего курса, — поправил Леон. — Это моя работа.

— Но вы могли не вмешиваться.

— Мог.

Он отправил последнюю ложку каши в рот и отодвинул тарелку.

— Знаете, Ида, в чём разница между хорошим преподавателем и плохим?

— Нет. В чём?

— Хороший преподаватель знает, когда нужно вмешаться. Плохой — нет. И хороший преподаватель помнит, что сам был студентом. И что его тоже дразнили.

— Вас дразнили?

— Всех дразнят. Вопрос не в этом. Вопрос в том, как ты на это реагируешь.

— А как правильно реагировать?

— По-разному, — Леон встал. — Иногда — промолчать. Иногда — ответить. Иногда — создать карманный мир и спрятаться там от всех.

Он улыбнулся. И пошёл к выходу.

А Ида осталась сидеть. С пергаментом. С пером. С трактатом, который всё ещё был не дописан.

И с единственной мыслью: «Он сказал „создать карманный мир“. Случайно? Или он... знает?»

Ответа не было.