Глава 4, в которой Ида влюбляется (в который раз), философствует (невольно) и создаёт карманный мир (совсем нечаянно)

На второй неделе учёбы Ида Лихт поняла две важные вещи.

Первая: философия — это не то, чем можно заниматься на голодный желудок. Особенно когда на завтрак дают кашу, которая уже начала философствовать самостоятельно[^10].

Вторая: она определённо, совершенно точно, безвозвратно влюблена.

[^10]: Каша на факультете №20 имела привычку задавать вопросы. «Зачем я?» — тихо шептала она, когда Ида подносила ложку ко рту. «Куда я иду?» — вопрошала она, когда Ида пыталась её проглотить. «Быть или не быть?» — и это был самый сложный вопрос, потому что ответ «не быть» казался единственно правильным, но Ида была вежливой девочкой и всё равно ела.

Вопрос «в кого именно?» имел несколько вариантов ответа, и Ида честно рассматривала каждый.

Вариант первый: Густав.

Густав — парень с соседней кровати (точнее, с соседней комнаты, но Ида мысленно говорила “кровати”, потому что «комната» звучало слишком пафосно для полуподвала, а про кровати наоборот, очень романтично). Он был бледен, молчалив и постоянно читал книги с пугающими названиями. Ида находила, что это очень привлекательно.

— Густав, ты что читаешь? — спросила она однажды в столовой, подсаживаясь к нему с подносом.

— «Танатология и её этические границы», — ответил Густав, не поднимая головы.

— О! А о чём эта книга?

— О смерти.

— Звучит... — Ида задумалась, — ...романтично?

Густав наконец поднял голову. Посмотрел на Иду так, будто она только что назвала романтичным зубоврачебный кабинет.

— Смерть — это не романтика, — сказал он. — Смерть — это отсутствие метаболизма и прекращение когнитивных функций.

— А можно и так, и так? — не сдавалась Ида.

Густав открыл рот, чтобы ответить, но понял, что не знает. Вообще Густав не знал многих вещей. Он знал много фактов, но не знал, как их соединять. Это делало его идеальным студентом факультета №20, где факты были важнее смысла.

— Возможно, — сказал он наконец. — Но я не рекомендую.

Ида решила, что это почти признание.

(Это не было признанием. Густав вообще не умел делать признаний. Он умел только цитировать учебники. На всякий случай сообщаю вам это, чтобы вы не подумали, что Густав… тссс!)

Вариант второй: Марти.

Марти — парень в перчатках, с которым Ида познакомилась в столовой. Он учился на факультете малефицистики[^11] и постоянно жаловался на жизнь.

[^11]: Малефицистика — это проклятия. Марти любил говорить, что его факультет — «самый полезный в академии, потому что без нас вы бы уже все друг друга прокляли и забыли, как расколдовывать». Другие факультеты с этим не спорили. Потому что боялись, что Марти всё-таки умеет проклинать, несмотря на мёрзнущие руки.

— У меня был сегодня экзамен, — сказал он, когда в одно из посещений столовой Ида села рядом. — По теории проклятий.

— И как?

— Я провалился. Преподаватель сказал, что моё проклятие было слишком вежливым.

— Бывает вежливое проклятие?

— «Желаю вам хорошо провести день и чуть-чуть споткнуться на ровном месте», — процитировал Марти. — Это было моё домашнее задание. Преподаватель не оценил.

Ида засмеялась. Марти засмеялся тоже. А потом он посмотрел на неё — и Иде показалось, что в его глазах что-то мелькнуло.

— Слушай, — сказал Марти. — А хочешь, я покажу тебе, где в библиотеке хранятся запрещённые книги?

— Там же призрак! — испуганно сказала Ида.

— Точно. Каспар Лихт. Говорят, он твой родственник.

— Он мой пра-пра-пра-прадедушка.

Марти присвистнул.

— И он тебя не пустит?

— Он меня вообще никуда не пускает. Он считает, что я должна сидеть в комнате и читать Канта.

— А ты?

— А я читаю смартмак, — призналась Ида. — Там интереснее.

Марти задумался. Потом сказал:

— Знаешь, что я думаю? Твой дедушка — призрак. А призраки ничего не понимают в современной жизни.

— Он не дедушка. Он пра-пра-пра-прадедушка.

— Ещё хуже. Чем старше призрак, тем он консервативнее. Мой дед — призрак, и он до сих пор считает, что женщинам нельзя учиться в академии.

— А ты что считаешь?

— Я считаю, что женщинам можно всё, — серьёзно ответил Марти. — Особенно если они умеют готовить.

Ида не поняла, комплимент это был или нет. Но улыбнулась. Готовить умела мама, и Иде до сих пор это умение не требовалось.

Вариант третий: профессор Малакай Блэквуд.

С ним было сложнее.

Во-первых, он был преподавателем. Во-вторых, он был старше. В-третьих, он носил перчатку на одной руке, ходил с тростью и выглядел так, будто видел вещи, которые обычным студентам и не снились[^12].

[^12]: Это было правдой. Малакай Блэквуд действительно видел вещи, которые не снились обычным студентам. Например, он видел, как первокурсники пытаются сдать зачёт по энергетической геологии душ. Это зрелище не для слабонервных.

Ида старалась не думать о нём. Правда старалась. Но на каждой лекции её взгляд сам собой находил его лицо, его руки, его...

— Ида, вы слушаете? — спросил Малакай на третьей лекции.

— Да! — пискнула Ида. — Вы говорили о душах. Что они... энергия. Которая... течёт. Как вода.

— Примерно, — сухо сказал Малакай. — Но вода течёт вниз, а души — вверх. Или вбок. Или никуда. Всё зависит от их кармического веса.

— А у моей какой вес? — вырвалось у Иды.

Малакай посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Ида начала перебирать в голове все возможные варианты ответа: «лёгкая», «тяжёлая», «неприлично тяжёлая», «почему я вообще это спросила?».

— Неопределённый, — сказал он наконец. — Как у большинства первокурсников. Приходите через год.

Ида выдохнула.

Она не знала, что означало «неопределённый», но звучало это загадочно. А загадочное, как известно, привлекает.

Итак, прошло уже пять дней, а Ида так и не могла выбрать.

Каждый вариант был хорош по-своему, и каждый имел недостатки. Густав слишком молчаливый. Марти слишком жалующийся. А профессор Блэквуд... ну, он профессор. И мама просила не влюбляться на первой неделе.

«Может, влюблюсь на второй? Тем более осталось недолго!» — подумала Ида.

Она достала смартмак и открыла ленту.

Первым же постом оказалась картинка: «Студенческая любовь — это магия, которая сильнее любой некромантии».

Ида сделала скриншот. Сохранила в папку «Важное».

Потом посмотрела на фото профессора Блэквуда (то самое, случайное). Потом на фото Марти (он корчил рожицу). Потом на фото Густава (он не заметил, что его сфотографировали, потому что читал).

«Сложный выбор», — подписала она.

Через минуту пришёл лайк от Берты.

— Ты что, следишь за мной? — спросила Ида, оборачиваясь.

Берта сидела на своей койке и читала книгу. Не поднимая головы, она сказала:

— Ты громко думаешь.

— Разве можно думать громко? — удивилась Ида, но на всякий случай прикрыла голову руками. Потом подумала и попыталась прикрыть и уши.

— Ты можешь, — не отрываясь от книги сообщила Берта.

Ида задумалась. Потом решила, что это комплимент.

В пятницу вечером случилось то, что позже назовут «Инцидентом».

Ида сидела в комнате одна. Берта ушла на дополнительное занятие по этике (ей поставили «удовлетворительно» за эссе, и она была в ярости, потому что «удовлетворительно» — это неудовлетворительно для её перфекционистской натуры).

На смартмаке шёл ролик. Милый. Про котиков.

Не магических. Обычных.

Ида любила котиков. В детстве у неё был кот, но он умер, а его призрак оказался настолько вредным, что пришлось вызывать специалиста по изгнанию[^13].

[^13]: Специалист по изгнанию призраков стоил дорого. Семья Иды копила на него три месяца. Кот, узнав об этом, обиделся и ушёл сам. «Не нужна мне ваша жалкая магия», — сказал он на прощание и растворился в Завесе. Ида плакала. Но потом решила, что кот теперь в лучшем мире, где есть сметана и нет ветеринаров.

Ролик был очень трогательным. Котёнок играл с клубком ниток. Потом упал. Потом встал и продолжил играть.

— Ах ты мой хороший, — прошептала Ида. — Такой маленький. Такой пушистый. Такой...

Она не договорила.

Потому что в этот момент её магия — самая обычная, правда, неконтролируемая, о которой родители предпочитали не говорить — сработала.

Ида даже не заметила, как.

Она просто смотрела на котёнка на экране и думала: «Как жаль, что его нет рядом. Я бы его обняла. Я бы его накормила. Я бы...»

В комнате стало темно.

Не то чтобы совсем темно, но свет от магических светильников померк. Воздух задрожал. И где-то глубоко под полом — или не под полом, а где-то в другом измерении — раздался звук.

Этот звук нельзя было описать словами[^14].

[^14]: Можно, но не нужно. Автор пытался и чуть не сошёл с ума. Скажем так: это было похоже на скрип несмазанной двери, которая пыталась спеть оперную арию. Примерно так.

А потом на кровати Иды — прямо на покрывале — возникло нечто.

Нечто было маленьким. Пушистым. С четырьмя лапами и хвостом. И рыжим. И весь серьезным.

— Мяу? — сказало нечто.

Ида замерла.

Котёнок. Настоящий. Живой. Которого только что не было.

— Ты кто? — спросила Ида шёпотом.

— Мяу, — ответил котёнок и начал облизывать лапу.

Ида протянула руку. Котёнок не исчез. Он был тёплым. И настоящим. И пахло от него молоком и чем-то ещё... странным. Чем-то, чего Ида никогда раньше не чувствовала.

Запах был похож на... на другой мир.

— Ты... ты из Завесы? — спросила Ида.

Котёнок посмотрел на неё. В его глазах не было ничего сверхъестественного. Только любопытство. И немного голода. И недоумения.

— Мяу.

Ида не знала, что делать.

Она создала жизнь. Не призрака. Не кадавра. Не зомби. А настоящую, живую жизнь.

Котёнка.

Из воздуха.

Потому что ей было жалко котёнка с экрана.

— Это... — прошептала Ида. — Это, наверное, плохо.

Котёнок чихнул.

В этот момент в дверь постучали.

— Ида? Ты здесь? — голос Берты был обеспокоенным. — У меня смартмак показывает, что в нашей комнате магический всплеск. Сейсмологическая служба академии зафиксировала...

— Всё нормально! — крикнула Ида, пытаясь спрятать котёнка под подушку. — Я просто... экспериментировала!

— С чем?

— С... с философией!

Берта помолчала.

— Философия не даёт магических всплесков, — сказала она. — Философия даёт головную боль.

— Ну вот! У меня головная боль! Очень сильная! Магическая!

Берта вздохнула.

— Открывай.

— Не могу! Я... я не одета!

— Ты всегда одета. Ты боишься призраков.

— А вдруг сегодня решила не бояться!

Берта помолчала ещё немного. Потом сказала:

— Ладно. Но завтра я всё узнаю. У меня есть методы.

Ида не стала спрашивать, какие. Она боялась ответа.

Котёнок выбрался из-под подушки и уставился на неё.

— Что мне с тобой делать? — шепотом спросила Ида.

— Мяу, — ответил котёнок. Это означало: «Кормить. Гладить. Любить. Не задавать глупых вопросов».

Ида вздохнула.

Она достала смартмак и написала в поиске: «Как скрыть карманный мир от соседки по комнате».

Результатов не было.

— Конечно, — прошептала Ида. — Потому что никто не создаёт карманные миры в пятницу вечером. Все нормальные люди смотрят ролики про котиков и не... а, чёрт.

Котёнок замурлыкал.

Ида поняла, что влипла.

Сильно.

В библиотеке Каспар Лихт отложил перо.

Он почувствовал нечто. Магический всплеск. Небольшой, почти незаметный. Но очень... странный.

Он закрыл глаза[^15] и прислушался.

[^15]: Призракам не нужно закрывать глаза, чтобы прислушиваться. Но Каспар несмотря на свою молодость предпочитал быть старомодным.

Запах. Другой мир. Совсем маленький. Совсем новый. И в центре этого мира...

Котёнок.

— Was zum Teufel[^16], — сказал Каспар.

Он знал, кто это сделал. Знал с самого начала. Потому что только один человек на факультете №20 был способен на такое.

Не потому, что была талантлива.

А потому, что была настолько наивна, что не понимала границ возможного.

— Mein Gott, — прошептал Каспар. — Was hat sie getan? Was habe ich getan, dass ich das verdient habe?[^17]

Он посмотрел на свой трактат. Девятая глава так и осталась незаконченной.

Каспар взял перо и написал на полях:

«Категорический императив не предусматривает создания карманных миров из жалости к виртуальным животным. Это надо исправить.»

Он не знал, что именно исправить. Трактат? Иду? Или весь мир, который только что стал немного сложнее.

Но он знал одно: завтра у него будет очень неприятный разговор с правнучкой.

[^16]: Какого чёрта (прим. с северного диалекта).

[^17]: Боже мой. Что она сделала? Что я сделал, что заслужил это? (прим. с северного диалекта)