Глава 9, в которой Каспар даёт бесполезный совет, Ида достигает дна, встречает ангела (с третьего курса) и получает неожиданную помощь

Травля не прекращалась. Наоборот, стало только хуже.

Намного хуже.

И причиной было то, что Ида, вопреки всем законам выживания в академической среде[^48], продолжала реагировать. Она не игнорировала обидчиков. Она не уходила молча. Она не жаловалась декану. Она просто... страдала. Открыто. Искренне. Так, что это было видно со стороны.

[^48]: Законы выживания в академической среде, факультет №20, глава 3, параграф 2: «Если тебя дразнят — не показывай, что тебе больно. Притворись мёртвым. Или философом. Это одно и то же».

А обидчикам только это и нужно было.

— Смотрите, философ плачет! — кричал ей вслед блондин с кадаврики в среду, когда Ида выходила из столовой с красными глазами. — Наверное, Канта перечитала! У него, говорят, имеются такие депрессивные места!

— Нет, — подхватывал рыжий. — Это она Гегеля поняла! От этого тоже плачут!

— А может, она просто дура? — предположил бровастый. На этот раз он заговорил. Ида не знала, что хуже: его слова или его брови, которые двигались синхронно с каждым слогом.

Ида убежала в библиотеку.

Единственное место, где её никто не трогал. Потому что в библиотеке был Каспар. А Каспара боялись даже старшекурсники[^49].

[^49]: Каспар Лихт имел репутацию «призрака, который может заговорить до смерти». Буквально. Однажды он прочитал провинившемуся студенту лекцию о категорическом императиве. Студент не умер, но попросился в армию. Там, сказал он, хотя бы понятно, кого убивать. И как. И главное — есть все возможности.

— Was ist los mit dir?[^50] — спросил Каспар, не поднимая головы от трактата. Он сидел в своём кресле и делал вид, что не заметил, как Ида влетела в библиотеку с красными глазами и размазанными по щекам слезами.

[^50]: Что с тобой такое? (прим. с северного диалекта)

— Надо мной смеются, — всхлипнула Ида.

— Natürlich[^51]. Ты плачешь. Это провоцирует.

— Я плачу, потому что мне больно!

— А ты не плачь.

— Не могу!

Каспар отложил перо. Посмотрел на неё поверх очков. В его глазах не было жалости. Было раздражение. И усталость. И ещё что-то, что Ида не могла распознать. Может быть, отчаяние. Может быть, любовь. С призраками никогда не поймёшь.

[^51]: Естественно (прим. с северного диалекта).

— Ты не такая, — сказал он.

— Какая не такая? — всхлипнула Ида.

— Нормальная.

Ида замерла. И зарыдала вновь.

— Что значит «не нормальная»?

— Was bedeutet «normal»? — философски переспросил Каспар. — Normal — это тот, кто вписывается. Кто не выделяется. Кто не улыбается в столовой, когда все страдают от каши. Кто не пытается подружиться с каждым встречным. Кто не...

— Не создаёт карманные миры из жалости к коту? — тихо закончила Ида.

— Ja. И это тоже.

Он встал. Подплыл к ней. Теперь его призрачное лицо находилось в сантиметре от её лица.

— Послушай меня, mein Kind[^52], — сказал он. — Ты хочешь, чтобы от тебя отстали? Стань такой, как все. Перестань улыбаться. Перестань лезть с дружбой. Перестань быть... собой.

— Но я не умею быть другой, — прошептала Ида.

— Dann lerne[^53].

[^52]: дитя моё (прим. с северного диалекта).

[^53]: Тогда научись (прим. с северного диалекта).

Он вернулся в кресло. Взял перо. И сделал вид, что разговор окончен.

Ида стояла посреди библиотеки и смотрела на него.

— Я не понимаю, — сказала она. — Почему я должна меняться? Почему я не могу быть собой? Почему...

— Weil die Welt grausam ist[^54], — перебил Каспар, не поднимая головы. — Потому что мир жесток. И чем быстрее ты это поймёшь, тем легче тебе будет.

— Но я отношусь ко всем с нежностью. С дружелюбием. Я...

— Und das ist dein Fehler[^55].

[^54]: Потому что мир жесток (прим. с северного диалекта).

[^55]: И это твоя ошибка (прим. с северного диалекта).

Ида развернулась и выбежала из библиотеки.

Она бежала по коридорам, не разбирая дороги. На третьем повороте она врезалась в призрака. Призрак оказался вежливым — он извинился и предложил психологическую помощь[^56].

[^56]: Призрак был бывшим психотерапевтом, который умер от переутомления. Его последними словами были: «Я больше не могу слушать про ваши проблемы». Теперь он работал в академии и помогал студентам, потому что загробная жизнь, как выяснилось, тоже полна проблем.

— Не надо, — выдохнула Ида. — Мне нужен угол. Паучий угол.

— Третий этаж, северная башня, за лестницей, — отчеканил призрак. — Там тихо. И пауки. Они не кусаются. Только философствуют.

Ида кивнула и побежала дальше.

Паучий угол оказался именно тем, чем обещал.

Маленькая ниша за лестницей, затянутая паутиной (обычной, не философской), с маленьким окном, выходящим на внутренний двор. Там было пыльно, темно и тихо. Идеально для того, чтобы спрятаться от всего мира.

Ида забралась в угол, обхватила колени руками и заплакала снова.

Она плакала громко. Беспомощно. Так, как плачут, когда больше нет сил. Когда даже пра-пра-пра-прадедушка, который должен быть на твоей стороне, говорит, что ты неправильная. Что ты должна стать другой. Что твоя нежность — это ошибка.

— Я не могу, — прошептала она в колени. — Я не могу быть другой. Я не умею.

В этот момент в углу кто-то шевельнулся.

Ида подняла голову и увидела девушку.

Та сидела в противоположном углу, за кучей старых журналов, и читала книгу. Не магическую. Обычную. С бумажными страницами. На обложке был нарисован дракон.

— Ой, — сказала Ида, вытирая слёзы. — Извините. Я не знала, что здесь кто-то есть.

— Ничего, — ответила девушка, закрывая книгу. — Я тоже не знала. Думала, это наш личный угол с пауками. Оказывается, у пауков другие планы.

Она говорила с лёгким акцентом. Тёплым. Таким, от которого хотелось пить чай с вареньем.

— Вы с какого курса? — спросила Ида шмыгая носом.

— Третий. Факультет... — девушка замялась. — В общем, неважно. А ты?

— Первый. Факультет №20. ЛОГОС.

— Философия? — девушка улыбнулась. — Тяжело?

— Не то слово, — всхлипнула Ида.

Девушка посмотрела на неё внимательно. В её глазах не было осуждения. Не было насмешки. Было что-то другое. Что-то, чего Ида не видела уже давно.

— Плачешь из-за учёбы? — спросила девушка.

— Из-за... всего, — Ида снова разрыдалась. — Надо мной смеются. Потому что я с двадцатого. Потому что я улыбаюсь. Потому что я... я слишком дружелюбная. А пра-пра-пра-прадедушка сказал, что я должна стать другой. Как все! Что мир жесток. Что...

Она замолчала, потому что говорить стало трудно. Слова застревали в горле, смешиваясь с рыданиями.

Девушка отложила книгу, перелезла через журналы и села рядом с Идой.

— Тебя как зовут? — спросила она.

— Ида.

— Ида. Красивое имя. А меня — Милица.

— Милица, — повторила Ида. — Тоже красивое.

— Я из Сербии, — сказала Милица. — Из глухой деревни. Там таких, как ты, много.

— Каких?

— Добрых, — Милица улыбнулась. — Настоящих. Которые верят, что мир можно сделать лучше, если просто улыбаться.

— А разве нельзя?

Милица подумала.

— Можно, — сказала она наконец. — Но трудно. Очень трудно. Потому что мир — он как клубок. Если тянуть за одну нитку — он распутывается. Но иногда рвётся. А если рвётся — больно.

— Мне больно, — прошептала Ида.

— Я знаю, — Милица обняла её за плечи. — Я вижу.

Ида не ожидала объятий. Но не отстранилась. Она прижалась к Милице и заплакала снова.

— Рассказывай, — сказала Милица, когда Ида немного успокоилась. — Всё. С начала.

Ида рассказала.

Про факультет. Про травлю. Про то, как студенты смеются над ней. Про Каспара, который сказал, что она должна стать другой. Про то, что она не умеет.

А потом, сама не зная почему, рассказала про Пикселя. Про карманный мир. И еще про гриб. Про то, как она случайно создала жизнь из жалости к котику в смартмаке. И про то, что теперь не знает, что делать, потому что уничтожить нельзя, а оставить — страшно.

Милица слушала молча. Не перебивала. Не задавала вопросов. Только иногда кивала.

Когда Ида закончила, Милица вздохнула.

— Ну и дела, — сказала она. — У нас в Сербии такого не бывает. У нас бывают вампиры. Но карманные миры... это новое.

— Вы мне не верите? — спросила Ида.

— Верю, — Милица посмотрела ей в глаза. — Ты не умеешь врать. Это видно.

Она помолчала.

— Надо что-то делать.

— Что? — доверчиво спросила Ида. Ей нравилось сидеть так, рядом с Милицей и пауками.

— Не знаю. Но сидеть в паучьем углу и плакать — не вариант. — Милица встала и отряхнула юбку. — У тебя есть кто-то, кому ты доверяешь? Из преподавателей?

— Ну... — Ида задумалась. — Леон Веласкес. Новый. Он... он вроде хороший. Он за меня заступился в столовой.

— Веласкес? — Милица подняла бровь. — Знаю. Он ведёт у нас практикум по посмертной эвтаназии.

— Вы тоже его знаете?

— Разве ж его не заметишь… — Милица запнулась. — Неважно. Пошли.

— Куда?

— К нему. Ты не можешь сидеть с этим одна. И твой кот... Пиксель... он тоже не может.

Ида хотела возразить. Сказать, что Каспар запретил рассказывать кому-либо. Но потом вспомнила, как призрак смотрел на неё: холодно и осуждающе он смотрел, вот как! А ведь это был все-навсего маленький котенок! И полянка. И миний гриб.

— Пошли, — обреченно сказала Ида.

Кабинет Леона Веласкеса находился на втором этаже, между аудиторией №7 и чуланом с вёдрами. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносился голос — Леон диктовал кому-то письмо (или заклинание, или список покупок — Ида не разобрала).

Милица постучала.

— Войдите, — сказал Леон.

Они вошли.

Кабинет был маленьким. Стол, два стула. И книжный шкаф, самое удивительное в котором было то, что он использовался по назначению и был забит книгами, и на стене — портрет философа с усами. Того самого, недовольного.

Леон сидел за столом и думал. Увидев Милицу и Иду (заплаканную, с красным носом, с растрёпанной косой), он отложил перо.

— Что случилось? — спросил он.

Милица посмотрела на Иду.

— Рассказывай, — сказала она.

И Ида рассказала.

Всё. Снова. Про травлю. Про Каспара. Про Пикселя. Про карманный мир. Про гриб. Про то, что она не знает, как быть, и что пра-пра-пра-прадедушка велел ей «стать другой», а она не может, потому что не умеет.

Леон слушал молча. Его лицо не выражало ничего. Только глаза... глаза были внимательными.

Когда Ида закончила, он встал и подошёл к окну.

— Карманный мир, — сказал он. — Созданный из жалости к коту. Это... необычно.

— Я знаю, — прошептала Ида.

— Необычно — это не страшно. Страшно — когда не знаешь, что делать дальше.

Он повернулся к Милице.

— Ты как ее нашла?

— В паучьем углу. Она плакала.

— И ты решила помочь?

— А что мне надо было? Пройти мимо? — Милица пожала плечами. — У меня дома пять младших братьев и сестёр. Я привыкла успокаивать. И помогать.

Леон посмотрел на неё. Долго. Так долго, что Милица отвела взгляд.

— У тебя талант, — сказал он.

— Какой?

— Успокаивать. И помогать. Это редкость.

Он снова повернулся к Иде.

— Идём. Покажешь нам своего кота.

— Прямо сейчас?

— А что ждать? Пока гриб станет деревом? Пока мир разрастётся до размеров столовой?

— А вы... вы не рассердитесь?

— На что?

— На то, что я создала мир без спроса?

Леон улыбнулся.

— Ида, в этом мире никто ни у кого не спрашивает разрешения. Никто не спрашивал у твоего кота, хочет ли он жить. Никто не спрашивал у гриба, хочет ли он расти. Мир — это череда несогласованных действий. И наша задача — не спрашивать разрешения, а справляться с последствиями.

Он взял трость (Ида только сейчас заметила, что он прихрамывает) и направился к двери.

— Пошли. Покажешь нам своего Пикселя.

Милица взяла Иду за руку.

— Не бойся, — сказала она. — Мы справимся.

Ида посмотрела на неё. Потом на Леона. Потом на дверь, за которой ждал её мир — настоящий, карманный, полный котов и грибов.

— Справимся, — повторила она.

И поверила.

В библиотеке Каспар Лихт смотрел на пустой стул, на котором только что сидела Ида.

Он думал о том, что сказал ей.

«Стань другой».

Это был плохой совет. Он знал это. Знал, когда говорил. Но не мог остановиться. Потому что Каспар Лихт не умел давать хорошие советы. Он умел только цитировать Канта и требовать порядка.

А порядка в жизни Иды не было.

И, возможно, никогда не будет.

— Verdammt[^57], — прошептал он.

И взялся за перо.

Надо было дописывать §8.

«Über die Unmöglichkeit, ein anderer Mensch zu sein.»

«О невозможности быть другим человеком.»

Это была самая короткая глава в его жизни.

На листе он написал всего одно слово:

«Nein.»

[^57]: Проклятье (прим. с северного диалекта).