Глава 7, в которой Ида учится молчать, Берта учится подозревать, а Пиксель учится открывать порталы в холодильник

Три дня.

Три дня Ида Лихт хранила тайну.

Это был рекорд. Предыдущий рекорд составлял четыре часа и был установлен в возрасте шести лет, когда она случайно разбила мамину вазу и поклялась молчать вечно. Вечность закончилась в тот же день за ужином, потому что Ида не умела есть молча, и за разговором призналась во всём сама[^39].

[^39]: Мама тогда сказала: «Ида, ты ужасная лгунья». Ида ответила: «Это комплимент?» Мама не ответила. Она вытирала осколки.

Но сейчас было другое.

Сейчас на кону стояло не разбитое стекло, а целый карманный мир, её будущее в академии и душевное спокойствие пра-пра-пра-прадедушки. Последнее, возможно, не имело значения, потому что у призраков нет душевного спокойствия по определению[^40], но Ида решила, что бережёного боги берегут.

[^40]: Призраки — это, по сути, сгустки тревоги с налётом философии. Каспар Лихт был сгустком тревоги высшей пробы.

Проблема была в том, что Ида не умела хранить тайны.

И не умела вести себя нормально, когда тайна была.

Понедельник, утро.

Первая пара — «Введение в некроэтику».

Профессор, сухопарая женщина, которую студенты за глаза называли «Фрау Смерть» (но очень тихо, потому что она слышала даже шёпот, а её взгляд мог заставить задуматься о смысле жизни даже самых отъявленных двоечников), писала на доске схему.

Схема №42: Этические дилеммы при поднятии мертвецов

Ситуация: Можно? Нельзя? Зависит от контекста?

Бабушка просила +

Бабушка не просила +

Бабушка не просила, но очень нужно +

Ида сидела на первой парте[^41] и делала вид, что внимательно слушает.

На самом деле она думала о Пикселе.

Пиксель остался в комнате. Он спал. Но спал он в карманном мире, который теперь занимал половину шкафа. Ида проверила утром: дверца шкафа открывалась не в шкаф, а в маленькую зелёную лужайку, на которой росли странные цветы и бродил котёнок. Лужайка пахла мятой и чем-то ещё, чего Ида не могла определить. Может быть, свободой. Может быть, безответственностью. Может быть, тем и другим одновременно.

[^41]: Первая парта на факультете №20 была не привилегией, а наказанием. С первой парты профессор видел твоё лицо. А когда профессор видит твоё лицо, он задаёт вопросы. А когда он задаёт вопросы, ты понимаешь, что ничего не учил.

— Ида Лихт! — голос профессора прозвучал как гром среди ясного неба. — Что вы думаете о ситуации с бабушкой?

Ида вздрогнула.

— Я... — она замялась. — Я думаю, что бабушка... она бы поняла.

— Кто бы понял?

— Бабушка. Если бы её подняли. Она бы поняла, что это было необходимо.

Профессор посмотрела на неё поверх очков.

— А если бы бабушка не поняла?

— Тогда... тогда пришлось бы объяснить.

— И как бы вы объяснили?

— Сказала бы, что я её люблю, — ляпнула Ида. — И что я просто хотела, чтобы она была рядом.

В аудитории повисла тишина.

Это был неправильный ответ. Ида поняла это по тому, как профессор медленно положила мел и взяла указку. Указка была длинной. Очень длинной. Достаточно длинной, чтобы указывать на студентов с другого конца аудитории. И, возможно, для других целей.

— Любовь, — сказала профессор таким тоном, будто это слово было синонимом «катастрофа», — не является этическим аргументом.

— А каким является? — спросила Ида.

— Никаким, — ответила профессор. — Этика — это система правил, а не чувств. Чувства приходят и уходят. Правила остаются навсегда. Как налоги. И как призраки.

Берта, сидевшая рядом с Идой, тихо прошептала:

— Заткнись.

Но Ида не умела затыкаться.

— А если правила неправильные? — спросила она.

Профессор замерла.

— Неправильные?

— Ну... если они не учитывают, что кому-то больно. Или одиноко. Или... — Ида запнулась, потому что хотела сказать «или если кто-то случайно создал карманный мир из жалости к коту, а теперь не знает, как быть», но вовремя остановилась. — Или если ситуация не описана в учебнике.

Профессор сняла очки. Протёрла их. Надела обратно.

— Ида Лихт, — сказала она. — Вы опасны.

— Я?

— Вы ставите чувства выше правил. Это путь к хаосу.

— А разве хаос — это не всегда плохо?

Профессор открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Следующая лекция будет посвящена вашему вопросу, — сказала она наконец. — А сейчас запишите домашнее задание. Эссе. Три свитка на тему: «Почему чувства — плохой советчик в некромантии».

Ида записала. Потом подумала и приписала в скобках: «(А если чувства — единственный советчик?)».

Профессор сделала вид, что не заметила. Но поджала губы.

После лекции Берта силком вытащила Иду в коридор.

— Ты что творишь? — прошипела она. — Ты хочешь, чтобы нас всех отчислили?

— Я просто спросила… — начала было Ида, но Берта не дала ей договорить.

— Ты просто спросила — это ты просто спросила, когда в прошлый раз спросила, почему призраки не платят налоги, и мы потом три часа разбирались с финансовым отделом.

— Но это был хороший вопрос...

— Ида! — Берта взяла её за плечи, потрясла и пристально посмотрела в глаза. — Я не знаю, что с тобой происходит в последние дни. Ты какая-то... странная.

— Я всегда странная.

— Раньше ты была странная в хорошем смысле. А теперь ты странная в плохом. Ты вздрагиваешь, когда кто-то подходит к твоему шкафу. Ты забыла выключить смартмак на лекции, и у тебя там открыто двадцать три вкладки с поиском «как скрыть магическую аномалию». Ты...

— Это исследования! — перебила Ида.

— Какие исследования?

— Ну... философские. Я пишу... эссе. О скрытности. И аномалиях. И готовлюсь… эээ…

Берта посмотрела на неё с едва скрываемым удивлением. А потом с подозрением.

— Ладно, — сказала Берта. — Не хочешь говорить — не говори. Но если из-за тебя нас выгонят — я лично закопаю тебя на кладбище факультета №20. А потом подниму. И закопаю снова. Или позову кого-то из кадаврики в помощь. Будь уверена, они не откажут!

Она развернулась и ушла.

Ида осталась одна. Ну, почти одна. Рядом с ней стоял Густав, который, как выяснилось, всё это время сидел на подоконнике и читал книгу.

— У тебя проблемы, — сказал он, не поднимая головы.

— У всех есть проблемы, — пробормотала Ида.

— У тебя больше, чем у всех.

— Откуда ты знаешь?

Густав поднял голову. В его глазах не было подозрения. Было равнодушие. Но равнодушие было каким-то... тёплым.

— У тебя в шкафу пахнет не шкафом, — сказал он. — Пахнет лесом. И котом.

Ида замерла.

— Но я никому не скажу, — добавил Густав и снова уткнулся в книгу. — Мне всё равно. Я люблю котов.

Ида выдохнула.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что.

И Густав ушёл. В прямом смысле — встал и ушёл. Потому что разговор был окончен, а книга — нет. И он хотел спокойно дочитать ее. Без всяких котов.

Вечером того же дня Ида сидела на кровати и смотрела на шкаф.

Пиксель вышел оттуда сам. Он уже научился открывать порталы с той стороны. Это было удобно: ему не нужно было ждать, пока Ида откроет дверцу. Он просто появлялся из воздуха в любом месте комнаты.

Сегодня он появился на подушке Берты.

Берта не заметила. Она была в душе. Ида успела схватить Пикселя и засунуть его обратно в шкаф, буквально за секунду до того, как Берта вышла.

— Что ты делаешь? — спросила Берта, вытирая волосы полотенцем.

— Зарядку, — ответила Ида, стоя на четвереньках перед шкафом.

— Зарядку?

— Упражнение «дотянись до шкафа». Очень полезно для спины.

Берта посмотрела на неё. Ида посмотрела на Берту.

— Ты ненормальная, — сказала Берта.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— А я воспринимаю как комплимент.

Берта вздохнула, легла на кровать и отвернулась к стене.

Через пять минут она заснула.

Ида подождала ещё немножко, минутку. Потом открыла шкаф.

Пиксель сидел на лужайке и смотрел на неё. Рядом с ним... рядом с ним что-то росло.

— Что это? — прошептала Ида.

Пиксель моргнул. И потянулся.

Рядом с ним стоял гриб. Большой. Синий. Светящийся.

— Откуда взялся гриб?

Пиксель чихнул.

Ида поняла, что у неё появилась новая проблема.

В библиотеке Каспар Лихт не спал.

Он смотрел на схему карманного мира, которую начертил на пергаменте. Мир рос. Не быстро, но уверенно. Вчера там имелись только кот и лужайка. Сегодня — лужайка, кот и гриб. Завтра, возможно, будет лес. А чего одидать послезавтра?

— Wachstum, — пробормотал Каспар. — Unkontrolliertes Wachstum[^42].

[^42]: Рост. Неконтролируемый рост.

Он взял перо и дописал в своём трактате:

§7. Über die Möglichkeit der Koexistenz mit dem Chaos (О возможности сосуществования с хаосом).

Chaos ist nicht per se böse. Chaos ist neutral. Проблема не в хаосе. Проблема в том, что хаос не платит налоги, не заполняет формы и не спрашивает разрешения.

Мир, созданный Идой, — это хаос в чистом виде. Он растёт. Он меняется. Он, возможно, думает.

Вопрос: может ли хаос быть этичным?

Ответ: Ja. Если его контролировать.

Вопрос: контролирует ли Ида хаос?

Ответ: Nein.

Заключение: мы в опасности.

Каспар отложил перо.

Он подумал об Иде. О её улыбке. О её желании дружить со всеми. О её способности создавать жизнь из ничего.

Она не контролировала хаос.

Но, возможно, хаос и не хотел, чтобы его контролировали.

— Das ist das Problem, — сказал Каспар. — Sie versteht nicht, was sie tut. Aber sie tut es mit Liebe[^43].

[^43]: В этом проблема. Она не понимает, что делает. Но она делает это с любовью.

И кстати, он не знал, что хуже.

Злой гений, создающий миры для власти.

Или добрая дура, создающая миры для счастья.

Каспар подозревал, что ответ — «оба варианта одинаково ужасны».

Но он не был уверен.

И это беспокоило его больше всего.

В комнате Иды Пиксель заснул на лужайке, свернувшись калачиком рядом с синим грибом.

Ида смотрела на гриб, лужайку и Пикселя и думала.

Она думала о том, что сказала профессор: «Чувства — плохой советчик».

Она думала о том, что сказал пра-пра-пра-пра-дедушка Каспар: «Ты создала то, что нельзя уничтожить».

Она думала о том, что сказала Берта: «Ты ненормальная.

И еще она думала о том, что сказал Густав: «Я люблю котов».

— Может быть, всё не так плохо, — прошептала Ида.

Пиксель во сне дёрнул лапой.

Ида закрыла шкаф.

И пошла спать.

Она не знала, что завтра ей предстоит разговор с деканом. Альтманн вызвал её на завтра в девять утра.

Причина не была указана.

Но Каспар уже знал.

И он был не рад.