Глава 4. Малиновые кексы и чужие тайны

Он оказался прав.

Я поставила кексы с малиной в восемь утра, когда Маша еще только снимала куртку и жаловалась на пробки. К одиннадцати осталось три штуки. В одиннадцать сорок пять последний взяла женщина в красном пальто, которая попросила завернуть «красиво, это подарок». Я завернула. Маша не удержалась – написала «MAX: 1 ОЛЬГА: 0» маркером на листочке и прилепила на холодильник.

– Убери немедленно, – сказала я.

– Пусть висит как напоминание о смирении.

– Маша.

– Уже убираю, уже убираю.

День шел нормально. Суббота – всегда хороший день: люди приходят не в спешке, берут с собой, сидят за столиком с телефоном, иногда разговаривают. Я люблю субботы. Я вообще люблю свою пекарню – эту полку с мукой, этот запах, эти старые деревянные стулья, которые я покупала поштучно на блошином рынке и красила вручную. Антон говорил, что это называется «дизайнерский хаос», а не «атмосфера». Антон вообще много чего говорил.

В три часа позвонила мама.

– Оленька, ты помнишь, что в следующую субботу у нас Юля с Кириллом?

Я не помнила. Я старательно вычеркиваю из памяти все семейные обеды, которые мама организует «просто так, без повода», а потом выясняется, что «просто так» – это значит Юля с мужем, тетя Рита, которая задает вопросы про детей, и еще какой-нибудь сюрприз в виде «кстати, я пригласила Наташиного сына, он тоже один».

– Помню, – солгала я.

– Принеси что-нибудь. Торт или пирог. Не тот, с черникой, который в прошлый раз – Кирилл не переносит ягоды.

– Кирилл не переносит ягоды или Кирилл не переносит, когда кто-то приносит что-то лучше, чем он купил в магазине?

– Оля.

– Принесу торт. Без ягод.

Мама положила трубку. Я убрала телефон и уставилась в потолок.

Семейные обеды у мамы всегда оканчивались одинаково: мама говорила, что я «зарылась в свою пекарню и не живу», тетя Рита интересовалась, не думаю ли я «попробовать снова», Юля молчала с видом человека, который все знает, но деликатно не скажет. А я ела маминых котлет, кивала, а потом час сидела в машине перед домом, прежде чем зайти.

После развода прошло два года. Первые полгода были туманными. Потом стало лучше. Потом я открыла пекарню и стало понятно, что лучше – это не значит «хорошо», это просто значит «справляюсь».

Антон объявился в полшестого вечера.

Не позвонил – написал. Коротко: «Привет. Хотел поговорить. Ты не против?»

Я смотрела на экран секунд двадцать. Потом написала: «Сейчас не могу, работаю». Отправила. Убрала телефон.

Маша вышла из подсобки с подносом и сразу все поняла по моему лицу.

– Антон?

– Откуда ты знаешь?

– У тебя лицо делается вот так. – Она изобразила что-то среднее между каменным спокойствием и легкой тошнотой. – Точно. Что хочет?

– Поговорить.

– О чем?

– Не знаю.

– Ты ответила?

– Сказала, что работаю.

Маша кивнула с видом одобрения.

– Хорошо. Потом проигнорируй еще три раза, и он успокоится.

Но я почему-то знала, что не успокоится. Антон никогда не писал «просто поговорить» – он либо молчал, либо говорил конкретно. То, что он написал вот так, коротко и без объяснений, означало, что он хочет чего-то, о чем не готов написать в сообщении.

В семь вечера, когда Маша ушла и я закрывала витрину, в окно постучали.

Максим.

Он стоял на улице с двумя бумажными стаканами и смотрел через стекло с выражением человека, который не уверен, что его пустят. Я открыла дверь.

– Пекарня закрыта.

– Я не за пирожными. – Он протянул один стакан. – Кофе. Ты, кажется, работаешь долго по субботам.

Я взяла стакан. Мы смотрели друг на друга.

– Кексы разошлись? – спросил он.

– До полудня, – сказала я.

– Я знал.

– Это было противно самодовольно.

– Зато честно, – он чуть улыбнулся. – Могу зайти?

Я посторонилась. Он вошел, огляделся – медленно, как человек, который замечает детали. Я видела, как его взгляд задерживается на стульях с разной покраской, на полке с мукой, на маленькой доске, где мелом написано меню.

– Ты сама рисовала? – он кивнул на доску.

– Маша. У нее хороший почерк.

– Атмосферно.

– Антон говорил – «дизайнерский хаос».

Я не знаю, зачем я это сказала. Имя само выскочило. Максим не отреагировал внешне, но я видела, как он чуть задержался – полсекунды лишних перед тем, как сделать глоток из стакана.

– Антон – твой муж?

– Бывший.

– Понятно.

Пауза. Хорошая, не неловкая – просто пауза.

– Он сегодня написал, – сказала я, и опять не знаю зачем. Может, потому что держать это в себе было тяжелее, чем казалось. – Хочет поговорить. Не написал о чем.

– Ты ответишь?

– Не знаю.

Максим смотрел в стакан.

– Иногда «поговорить» – это просто «поговорить», – сказал он. – А иногда – нет.

– А у тебя как бывало?

Долгая пауза. Другая – тяжелее.

– По-разному, – сказал он наконец.

Я вспомнила слова Наташки. «Она уехала с ребенком». Ребенок, о котором он не сказал ни слова за все наши разговоры. Я хотела спросить. Я не спросила.

– Мне нужно закрываться, – сказала я.

– Ладно. – Он встал. Снова остановился у двери – уже привычка, что ли. – Ольга. Если понадоблюсь – звони. Не по аренде. Просто так.

Он ушел.

Я осталась стоять с теплым стаканом в руках и его последними словами в голове. «Просто так». Когда последний раз кто-то говорил мне «звони просто так» – и это не было попыткой чего-то добиться?

Телефон завибрировал. Антон написал снова: «Это важно, Оль. Правда».

Я закрыла приложение. Вышла. Заперла дверь.

Два мужчины. Один из прошлого, которое я хотела забыть. Один из прошлого, которое я, кажется, начинала вспоминать совсем иначе.

И что-то подсказывало мне: скоро они встретятся.