Глава 4. Малиновые кексы и чужие тайны

Он оказался прав.

Я поставила кексы с малиной в восемь утра, когда Маша ещё только снимала куртку и жаловалась на пробки. К одиннадцати осталось три штуки. В одиннадцать сорок пять последний взяла женщина в красном пальто, которая попросила завернуть «красиво, это подарок». Я завернула. Маша не удержалась — написала «MAX: 1 ОЛЬГА: 0» маркером на листочке и прилепила на холодильник.

— Убери немедленно, — сказала я.

— Пусть висит как напоминание о смирении.

— Маша.

— Уже убираю, уже убираю.

День шёл нормально. Суббота — всегда хороший день: люди приходят не в спешке, берут с собой, сидят за столиком с телефоном, иногда разговаривают. Я люблю субботы. Я вообще люблю свою пекарню — эту полку с мукой, этот запах, эти старые деревянные стулья, которые я покупала поштучно на блошином рынке и красила вручную. Антон говорил, что это называется «дизайнерский хаос», а не «атмосфера». Антон вообще много чего говорил.

В три часа позвонила мама.

— Оленька, ты помнишь, что в следующую субботу у нас Юля с Кириллом?

Я не помнила. Я старательно вычеркиваю из памяти все семейные обеды, которые мама организует «просто так, без повода», а потом выясняется, что «просто так» — это значит Юля с мужем, тётя Рита, которая задаёт вопросы про детей, и ещё какой-нибудь сюрприз в виде «кстати, я пригласила Наташиного сына, он тоже один».

— Помню, — солгала я.

— Принеси что-нибудь. Торт или пирог. Не тот, с черникой, который в прошлый раз — Кирилл не переносит ягоды.

— Кирилл не переносит ягоды или Кирилл не переносит, когда кто-то приносит что-то лучше, чем он купил в магазине?

— Оля.

— Принесу торт. Без ягод.

Мама положила трубку. Я убрала телефон и уставилась в потолок.

Семейные обеды у мамы всегда оканчивались одинаково: мама говорила, что я «зарылась в свою пекарню и не живу», тётя Рита интересовалась, не думаю ли я «попробовать снова», Юля молчала с видом человека, который всё знает, но деликатно не скажет. А я ела маминых котлет, кивала, а потом час сидела в машине перед домом, прежде чем зайти.

После развода прошло два года. Первые полгода были туманными. Потом стало лучше. Потом я открыла пекарню и стало понятно, что лучше — это не значит «хорошо», это просто значит «справляюсь».

Антон объявился в полшестого вечера.

Не позвонил — написал. Коротко: «Привет. Хотел поговорить. Ты не против?»

Я смотрела на экран секунд двадцать. Потом написала: «Сейчас не могу, работаю». Отправила. Убрала телефон.

Маша вышла из подсобки с подносом и сразу всё поняла по моему лицу.

— Антон?

— Откуда ты знаешь?

— У тебя лицо делается вот так. — Она изобразила что-то среднее между каменным спокойствием и лёгкой тошнотой. — Точно. Что хочет?

— Поговорить.

— О чём?

— Не знаю.

— Ты ответила?

— Сказала, что работаю.

Маша кивнула с видом одобрения.

— Хорошо. Потом проигнорируй ещё три раза, и он успокоится.

Но я почему-то знала, что не успокоится. Антон никогда не писал «просто поговорить» — он либо молчал, либо говорил конкретно. То, что он написал вот так, коротко и без объяснений, означало, что он хочет чего-то, о чём не готов написать в сообщении.

В семь вечера, когда Маша ушла и я закрывала витрину, в окно постучали.

Максим.

Он стоял на улице с двумя бумажными стаканами и смотрел через стекло с выражением человека, который не уверен, что его пустят. Я открыла дверь.

— Пекарня закрыта.

— Я не за пирожными. — Он протянул один стакан. — Кофе. Ты, кажется, работаешь долго по субботам.

Я взяла стакан. Мы смотрели друг на друга.

— Кексы разошлись? — спросил он.

— До полудня, — сказала я.

— Я знал.

— Это было противно самодовольно.

— Зато честно, — он чуть улыбнулся. — Могу зайти?

Я посторонилась. Он вошёл, огляделся — медленно, как человек, который замечает детали. Я видела, как его взгляд задерживается на стульях с разной покраской, на полке с мукой, на маленькой доске, где мелом написано меню.

— Ты сама рисовала? — он кивнул на доску.

— Маша. У неё хороший почерк.

— Атмосферно.

— Антон говорил — «дизайнерский хаос».

Я не знаю, зачем я это сказала. Имя само выскочило. Максим не отреагировал внешне, но я видела, как он чуть задержался — полсекунды лишних перед тем, как сделать глоток из стакана.

— Антон — твой муж?

— Бывший.

— Понятно.

Пауза. Хорошая, не неловкая — просто пауза.

— Он сегодня написал, — сказала я, и опять не знаю зачем. Может, потому что держать это в себе было тяжелее, чем казалось. — Хочет поговорить. Не написал о чём.

— Ты ответишь?

— Не знаю.

Максим смотрел в стакан.

— Иногда «поговорить» — это просто «поговорить», — сказал он. — А иногда — нет.

— А у тебя как бывало?

Долгая пауза. Другая — тяжелее.

— По-разному, — сказал он наконец.

Я вспомнила слова Наташки. «Она уехала с ребёнком». Ребёнок, о котором он не сказал ни слова за все наши разговоры. Я хотела спросить. Я не спросила.

— Мне нужно закрываться, — сказала я.

— Ладно. — Он встал. Снова остановился у двери — уже привычка, что ли. — Ольга. Если понадоблюсь — звони. Не по аренде. Просто так.

Он ушёл.

Я осталась стоять с тёплым стаканом в руках и его последними словами в голове. «Просто так». Когда последний раз кто-то говорил мне «звони просто так» — и это не было попыткой чего-то добиться?

Телефон завибрировал. Антон написал снова: «Это важно, Оль. Правда».

Я закрыла приложение. Вышла. Заперла дверь.

Два мужчины. Один из прошлого, которое я хотела забыть. Один из прошлого, которое я, кажется, начинала вспоминать совсем иначе.

И что-то подсказывало мне: скоро они встретятся.