Глава 3. То, чего не должно было случиться

Неделю спустя он пришел в пятницу. Ровно в половину восьмого вечера – за полчаса до закрытия.

Я ждала его. Это я себе не призналась бы ни под каким давлением, но кекс с малиной был готов с трех часов дня. Малина внутри, крем взбит правильно, бисквит легкий. Я даже поставила его отдельно, накрыла пленкой, и сделала вид перед собой, что просто убираю образец для дегустации. Так иногда бывает. Профессиональная привычка.

Он вошел без пальто – видно, машина рядом – в темно-синем свитере, чуть растрепанный, как будто день выдался длинным. Посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Маша демонстративно зашла в подсобку и прикрыла дверь.

– Рецепт переделала? – спросил он без предисловий.

– Попробуй сам, – я поставила тарелку на стойку.

Он взял кекс. Откусил. На этот раз пауза была короче.

– Лучше, – сказал он. – Намного.

– Насколько намного?

– Продавай. Люди возьмут.

Я почувствовала странную вещь – что-то похожее на удовлетворение. Не гордость, нет. Просто удовлетворение от того, что рецепт получился, и что он это подтвердил. Профессиональная оценка. Ничего лишнего.

– Садись, – сказала я.

Он поднял бровь.

– Я только что предложила тебе сесть, – сказала я. – Не записывайся на терапию из-за этого.

Он сел на высокий стул у стойки. Я сделала ему кофе – нормальный, не из дорогой кофейни, а свой. Хороший, я умею варить кофе. Поставила перед ним.

– Как дела с поиском? – спросил он.

– Тупик, – призналась я. – Восьмой вариант отпал – там кровля требует ремонта, хозяин не готов делать до следующей весны. Остальное либо слишком дорого, либо слишком далеко от моей аудитории.

– Это значит, что ты можешь остаться здесь.

– Это значит, что мне нужно найти деньги на повышенную аренду. Разные вещи.

– Или договориться об условиях.

Я посмотрела на него.

– Ты сейчас предлагаешь мне скидку?

– Я предлагаю рассрочку на первые три месяца после повышения. Постепенный переход.

– Из альтруизма?

– Из практичности. Хороший арендатор лучше нового с нуля. Поиск занимает время, ремонт под нового жильца – деньги. Математика простая.

Я держала кружку обеими руками и смотрела на него. На то, как он сидит – прямо, но без напряжения. На то, как говорит – без лишних слов, но и без холода. Я привыкла к тому, что мужчины либо давят, либо уговаривают. Он не делал ни того ни другого. Он просто разговаривал.

Это было неприятно непривычно.

– В восьмом классе, – сказала я неожиданно для себя, – ты написал на доске, что я зубрила и поэтому получаю пятерки. Помнишь?

Он не дрогнул.

– Помню.

– Зачем?

Долгая пауза. Он отставил кружку.

– Потому что ты каждый раз знала ответ. На любой вопрос. И у меня было ощущение, что тебе это легко. А мне – нет. – Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону витрины. – Дурацкий способ справляться с завистью. Я знаю.

Я не ждала этого. Я ждала «это была шутка» или «ты слишком серьезно воспринимаешь». Не это.

– А портфель? – спросила я.

– Портфель ты бросила потому, что я подставил тебя перед Ларисой Николаевной. Сказал, что это ты написала на доске расписание на следующей неделе поверх ее уравнений.

– Это ты написал.

– Да. – Короткое, без оправданий. – Ты была права, что бросила.

Я смотрела на него. Максим Орлов, тридцать три года, успешный, язвительный, в дорогом свитере, только что сказал мне, что я была права – без ремарок, без «но», без попытки сгладить.

– Ты изменился, – сказала я.

– Ты тоже.

– Я не менялась. Я всегда была такой.

– Нет, – он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое – не насмешка, не оценка. Что-то другое. – В школе ты боялась ошибиться. Всегда проверяла дважды. Сейчас ты ставишь на витрину неудачный кекс и говоришь: «Это провал, скажи мне, насколько плохо». Это другой человек.

Я не нашлась с ответом.

– Я должна закрываться, – сказала я наконец.

– Понял. – Он встал, надел куртку. Остановился. – Ольга. Документы по рассрочке я пришлю на почту. Посмотри. Если что-то не так – позвони.

– Ладно.

– И – тот кекс. Поставь его завтра с утра. Первые десять штук разберут до полудня.

Он ушел. Маша вышла из подсобки немедленно – явно стояла у двери.

– Я все слышала, – сообщила она.

– Знаю.

– Он тебе нравится.

– Маша.

– Ты ему тоже нравишься.

– Маша!

– Хорошо, хорошо. – Она подхватила куртку. – Я просто говорю, что видела. Спокойной ночи, Оль.

Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой пекарне.

Села на тот же стул, где только что сидел Максим. На стойке осталась его кружка – я не убрала сразу, и теперь смотрела на нее, как будто в ней была какая-то информация.

Он помнит мои булочки пятнадцать лет. Он изучал мой инстаграм перед встречей. Он знает про Цезаря. Он сказал, что я изменилась – и не как упрек, а как наблюдение. Он сидел на этом стуле и пил мой кофе и разговаривал со мной так, как давно никто не разговаривал – без попытки понравиться и без попытки продавить.

А потом я вспомнила то, что мне рассказала Наташка – бывшая одноклассница, с которой я иногда переписывалась. Она упоминала Максима год назад. Вскользь, но упоминала.

«Он недавно развелся. Что-то серьезное было – она уехала с ребенком».

С ребенком.

Я встала, убрала кружки, погасила свет.

Максим Орлов приходит к закрытой пекарне с кофе. Разговаривает про бабушку и малиновые кексы. Предлагает рассрочку из «практичности». Помнит меня такой, какой я была в восьмом классе.

И у него есть тайна. Ребенок, о котором он не сказал ни слова.

Я заперла дверь и пошла к машине.

Завтра я поставлю кексы с малиной. И скорее всего, он окажется прав – разберут до полудня.

И именно это меня пугало больше всего.