Глава 3. То, чего не должно было случиться

Неделю спустя он пришёл в пятницу. Ровно в половину восьмого вечера — за полчаса до закрытия.

Я ждала его. Это я себе не призналась бы ни под каким давлением, но кекс с малиной был готов с трёх часов дня. Малина внутри, крем взбит правильно, бисквит лёгкий. Я даже поставила его отдельно, накрыла плёнкой, и сделала вид перед собой, что просто убираю образец для дегустации. Так иногда бывает. Профессиональная привычка.

Он вошёл без пальто — видно, машина рядом — в тёмно-синем свитере, чуть растрёпанный, как будто день выдался длинным. Посмотрел на меня. Я посмотрела на него. Маша демонстративно зашла в подсобку и прикрыла дверь.

— Рецепт переделала? — спросил он без предисловий.

— Попробуй сам, — я поставила тарелку на стойку.

Он взял кекс. Откусил. На этот раз пауза была короче.

— Лучше, — сказал он. — Намного.

— Насколько намного?

— Продавай. Люди возьмут.

Я почувствовала странную вещь — что-то похожее на удовлетворение. Не гордость, нет. Просто удовлетворение от того, что рецепт получился, и что он это подтвердил. Профессиональная оценка. Ничего лишнего.

— Садись, — сказала я.

Он поднял бровь.

— Я только что предложила тебе сесть, — сказала я. — Не записывайся на терапию из-за этого.

Он сел на высокий стул у стойки. Я сделала ему кофе — нормальный, не из дорогой кофейни, а свой. Хороший, я умею варить кофе. Поставила перед ним.

— Как дела с поиском? — спросил он.

— Тупик, — призналась я. — Восьмой вариант отпал — там кровля требует ремонта, хозяин не готов делать до следующей весны. Остальное либо слишком дорого, либо слишком далеко от моей аудитории.

— Это значит, что ты можешь остаться здесь.

— Это значит, что мне нужно найти деньги на повышенную аренду. Разные вещи.

— Или договориться об условиях.

Я посмотрела на него.

— Ты сейчас предлагаешь мне скидку?

— Я предлагаю рассрочку на первые три месяца после повышения. Постепенный переход.

— Из альтруизма?

— Из практичности. Хороший арендатор лучше нового с нуля. Поиск занимает время, ремонт под нового жильца — деньги. Математика простая.

Я держала кружку обеими руками и смотрела на него. На то, как он сидит — прямо, но без напряжения. На то, как говорит — без лишних слов, но и без холода. Я привыкла к тому, что мужчины либо давят, либо уговаривают. Он не делал ни того ни другого. Он просто разговаривал.

Это было неприятно непривычно.

— В восьмом классе, — сказала я неожиданно для себя, — ты написал на доске, что я зубрила и поэтому получаю пятёрки. Помнишь?

Он не дрогнул.

— Помню.

— Зачем?

Долгая пауза. Он отставил кружку.

— Потому что ты каждый раз знала ответ. На любой вопрос. И у меня было ощущение, что тебе это легко. А мне — нет. — Он смотрел не на меня, а куда-то в сторону витрины. — Дурацкий способ справляться с завистью. Я знаю.

Я не ждала этого. Я ждала «это была шутка» или «ты слишком серьёзно воспринимаешь». Не это.

— А портфель? — спросила я.

— Портфель ты бросила потому, что я подставил тебя перед Ларисой Николаевной. Сказал, что это ты написала на доске расписание на следующей неделе поверх её уравнений.

— Это ты написал.

— Да. — Короткое, без оправданий. — Ты была права, что бросила.

Я смотрела на него. Максим Орлов, тридцать три года, успешный, язвительный, в дорогом свитере, только что сказал мне, что я была права — без ремарок, без «но», без попытки сгладить.

— Ты изменился, — сказала я.

— Ты тоже.

— Я не менялась. Я всегда была такой.

— Нет, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то такое — не насмешка, не оценка. Что-то другое. — В школе ты боялась ошибиться. Всегда проверяла дважды. Сейчас ты ставишь на витрину неудачный кекс и говоришь: «Это провал, скажи мне, насколько плохо». Это другой человек.

Я не нашлась с ответом.

— Я должна закрываться, — сказала я наконец.

— Понял. — Он встал, надел куртку. Остановился. — Ольга. Документы по рассрочке я пришлю на почту. Посмотри. Если что-то не так — позвони.

— Ладно.

— И — тот кекс. Поставь его завтра с утра. Первые десять штук разберут до полудня.

Он ушёл. Маша вышла из подсобки немедленно — явно стояла у двери.

— Я всё слышала, — сообщила она.

— Знаю.

— Он тебе нравится.

— Маша.

— Ты ему тоже нравишься.

— Маша!

— Хорошо, хорошо. — Она подхватила куртку. — Я просто говорю, что видела. Спокойной ночи, Оль.

Дверь закрылась. Я осталась одна в пустой пекарне.

Села на тот же стул, где только что сидел Максим. На стойке осталась его кружка — я не убрала сразу, и теперь смотрела на неё, как будто в ней была какая-то информация.

Он помнит мои булочки пятнадцать лет. Он изучал мой инстаграм перед встречей. Он знает про Цезаря. Он сказал, что я изменилась — и не как упрёк, а как наблюдение. Он сидел на этом стуле и пил мой кофе и разговаривал со мной так, как давно никто не разговаривал — без попытки понравиться и без попытки продавить.

А потом я вспомнила то, что мне рассказала Наташка — бывшая одноклассница, с которой я иногда переписывалась. Она упоминала Максима год назад. Вскользь, но упоминала.

«Он недавно развёлся. Что-то серьёзное было — она уехала с ребёнком».

С ребёнком.

Я встала, убрала кружки, погасила свет.

Максим Орлов приходит к закрытой пекарне с кофе. Разговаривает про бабушку и малиновые кексы. Предлагает рассрочку из «практичности». Помнит меня такой, какой я была в восьмом классе.

И у него есть тайна. Ребёнок, о котором он не сказал ни слова.

Я заперла дверь и пошла к машине.

Завтра я поставлю кексы с малиной. И скорее всего, он окажется прав — разберут до полудня.

И именно это меня пугало больше всего.