Глава 8

Казалось, после аквапикника и джазового вечера с каменным изваянием из прошлого на соседнем кресле, отель не сможет подкинуть мне ничего более абсурдного. Я ошиблась. На следующее утро меня встретила Лидочка, и её глаза были круглее, чем блюдца с овсянкой в столовой неподалёку от отеля.

— Наталья Сергеевна! — прошептала она, озираясь, будто сообщала государственную тайну. — У нас ЧП!

Сердце, уже привыкшее ко всему, всё равно ёкнуло. «Опять чебуреки в бассейне? Или Марианна требует тройного вустера с луны?» — промелькнуло в голове.

— Спокойно, Лида. Что случилось? Грипп? Ротавирус? — уже мысленно рисовала карантинные зоны и вызов санстанции.

— Шлёпанцы! — выпалила она. — Гости жалуются, что пропадают шлёпанцы. После завтрака многие пошли в бассейн. Уже семеро постояльцев в истерике! Бабушка из двести четвёртого грозится писать в «Общество защиты прав потребителей», а тот мужчина в семейных трусах с арбузами из триста одиннадцатого, — Лидочка понизила голос до шёпота, — он обещал «найти виновного и прибить его к бортику его же пляжной обувью»!

Я уставилась на неё. Шлёпанцы? Те самые, резиновые, часто с дурацкими принтами — уточками, пальмами или, как у нашего арбузного друга, с изображением самого арбуза? В голове закрутились версии: тайное общество коллекционеров курортного китча? Месть курганцев за прерванный аквапикник? Или просто массовый психоз на почве жары и нехватки прованских томатов в меню?

— Ладно, — вздохнула я, включая режим Шерлока Холмса в юбке и с бейджиком администратора. — Открываем «Дело о пропавших шлёпках», кодовое название: «Босоногая паника».

Лидочка хихикнула, очаровательно сморщив носик.

День превратился в сплошной абсурдный фарс. Я обходила номера пострадавших, выслушивая гневные тирады и записывая показания. Бабушка из двести четвёртого, вязавшая носки посреди лета, клялась, что видела «тень с мохнатыми лапами», мелькнувшую у шезлонга. Мужчина в трусах-арбузах подозревал горничных: «Им, наверное, для ритуала надо! Или на вторичный рынок сбывают!». Девушка, помешанная на эзотерике, шептала про домового, который «обиделся на плохую энергетику номера».

Горничные, которых я собрала на импровизированный «допрос» у служебного входа (откуда несло хлоркой и свежими полотенцами), клялись, что шлёпки — это святое, их не трогают. Мария Петровна фыркнула:

— Да кому они нужны? Разве что на вторичную переработку!

Катюша, краснея, выдвинула новую версию:

— А может... животные? Собачки? Или... чайки? Они же воруют всё блестящее!

Чайки. Собачки. Мысль запала. Чайки — мастера похищать еду, но шлёпанцы? Сомнительно. А вот собаки...

Пик «следствия» пришёлся на обед. Я стояла возле стойки администратора, склонившись над списком гостей с животными, и пыталась сопоставить номера с местами пропаж. Лабрадор? Нет, тот добряк. Мопс? Тот только храпит. Чихуахуа? Да она тапок не утащит…

— …и представляете, Наталья! — раздался рядом звонкий, слегка истеричный голос. Я подняла голову. Передо мной стояла миловидная женщина лет сорока, а у дивана в небольшой нише за стойкой, где иногда отдыхали сотрудники, виновато вилял хвостом её рыже-белый спаниель с невероятно грустными глазами. — Бакс — просто ангел! Он даже муху не обидит! А тут вдруг этот человек… этот… в трусах с фруктами! Обвиняет моего мальчика в воровстве! Да Баксик на тапки только посмотрит — и то смущается!

Спаниель, словно подтверждая слова хозяйки, жалобно заскулил и попытался спрятать морду за ножку дивана. И именно в этот момент мой взгляд упал на то, что торчало из-под этого дивана — шлёпанец с арбузным принтом.

— Госпожа Семёнова, — медленно начала я, чувствуя, как по лицу расплывается победная улыбка. — А что это… там?

Хозяйка обернулась. Баксик издал звук, похожий на стон, и попытался залезть под диван.

— Бакс?! — воскликнула госпожа Семёнова, подойдя к дивану. Она наклонилась и один за другим вытащила… несколько пар шлёпанцев! — Ой! Божечки! Баксик, ты опять?

Спаниель выполз и повалился на спину, поджав лапы, в универсальной позе собачьего «я не виноват, это всё ветер». Его хозяйка заалела.

— Наталья! Я… я не знаю… Он никогда… Может, это не он? Может, кто-то подбросил? — Она лихорадочно порылась в пакете. — Вот, возьмите чурчхелу! С орехами! Очень сытная! Мы можем компенсировать… Баксик, как тебе не стыдно?! 

Я уже открывала рот, чтобы сказать что-то вроде «Главное — вернуть потерпевшим их резиновое имущество, а компенсация...», как вновь почувствовала это. Ледяное покалывание в спине. Мой персональный радар на Данила сработал безотказно. Я медленно обернулась.

Он стоял в нескольких метрах, у витрины с сувенирами. И… улыбался. Его взгляд скользнул с виноватого Баксика, на хозяйку, отчаянно пытавшуюся собрать разномастную коллекцию шлёпанцев, на арбузный экземпляр в её руке, и, наконец, остановился на мне. В этих обычно нечитаемых глазах я увидела чистый, неподдельный восторг от абсурда ситуации. 

Кровь ударила в лицо, окрашивая щёки предательским румянцем.

— Нашли виновного? — произнёс он ровным тоном, пытаясь спрятать улыбку. Получалось плохо. Уголки губ предательски дёрнулись. В глазах плясали искры беззастенчивого веселья.

От этого спокойствия, от его радости, сама не знаю от чего ещё, у меня внутри всё сжалось в тугой, гневный комок.

Я уже приоткрыла рот, готовая отпустить колкость — о его внезапном, как всегда неуместном появлении в моём тщательно выстроенном сочинском мире, о врождённой способности возникать именно тогда, когда меньше всего его ждёшь, и, конечно, о его спутнице, наверняка скучающей где-то в тени пальм. Но слова застряли в горле, обернувшись лишь хрипловатым: — Ваша... спутница потеряла шлёпанец? Поэтому вы здесь?

Данил лениво шагнул вперёд. Его взгляд, внезапно снова ставший холодным, скользнул по разбросанной обуви. Потом он медленно кивнул в сторону выхода, и лицо его окаменело. — А это у нас главный свидетель? — произнёс он с ровной, почти безразличной интонацией. — Поэтому он здесь?

Я проследила за его взглядом. У самого входа с чемоданом в руке стоял Саша.