Глава 5. Мертвое ничье

Внутри «Полыни» изо рта шел пар.

Джемма спускалась по обледенелым скобам и старалась не думать о том, что скобы эти вмонтированы в мертвое тело. Стены не дышали. Жилы под подволоком не светились и не гнулись, они стали стеклянными, и одну такую Кол задел плечом, и она треснула, осыпавшись тонкими светлыми иглами.

– Не трогай ничего мягкого, – сказала Джемма. – Мягкое тут все хрупкое.

– Оно не мягкое, – тихо сказал Кол. – Оно замерзшее.

Круглый зал под килем был точно такой же, как на «Зарнице», и от этого делалось совсем нехорошо. То же переплетение магистралей, то же кольцо, тот же желоб по кругу. И посредине висело сердце: серое, сухое, в лохмотьях отслоившейся корки, похожее на выброшенный на берег камень.

Мастер Ольвен сел на кожух и стал смотреть на него молча, положив изуродованные ладони на колени.

– Час двадцать до рассвета, – сказал он наконец.

– Успею.

– Ты не понимаешь, девочка. Она не спит. Она погасла восемь суток назад. Я держал ее руны сам, я видел, как ушел последний свет.

– Ага, – Джемма стянула с плеча сумку и вывалила на решетку скребки, флягу с растворителем, щетку и жезл магистра Гесса. – Я тоже видела, как у меня на стенде глохли движки. Потом их заводили.

Она полезла на кольцо и начала со знакомого: с узла, где сходились четыре магистрали. Корка здесь наросла толще ладони. Джемма счищала ее слоями, поливала растворителем, выгребала мокрую труху горстями, и работа шла быстро, потому что бояться было некогда, а руки уже знали, что делают.

К тому месту, где ржа сидела гуще всего, она пробилась минут через двадцать.

И остановилась.

Под коркой оказался не стык и не шов. Под коркой была резьба. Аккуратное круглое гнездо в основании сердца, с накидной гайкой и с упором, и в гнезде торчал огрызок. Серый брусок, съеденный почти под корень, рыхлый, как обгоревшая кость. Джемма поддела его отверткой, и он рассыпался.

Рядом с гнездом, там, где она сошкребла последнюю грязь, тускло блеснула чистая пластина. Буквы на ней были земные.

«АНОД РАСХОДНЫЙ. ГНЕЗДО 1 ИЗ 4. СМЕНА КАЖДЫЕ СОРОК ЛЕТ. ЗАПАС В ТРЮМЕ СТАПЕЛЯ 4.»

Джемма села прямо на решетку.

– Кол, – сказала она чужим голосом. – Посвети сюда еще раз.

– Что там?

– Там причина. Вся причина, целиком. – Она засмеялась, и смех вышел некрасивый. – Мастер Ольвен, скажите, вы в детстве батарейку видели? Нет. Ладно. Смотрите. Если сложить два разных металла и намочить, между ними пойдет ток. Слабый, ленивый, его не заметишь. И этот ток начинает жрать тот металл, который слабее. Медленно. Год за годом. Тут у нас живое приросло к стальному, и все это мокрое насквозь, потому что внутри течет кровь. Значит, ток идет всегда, с первого дня.

– И что тогда делает мастер? – тихо спросил Ольвен.

– Мастер кладет рядом кусок заведомо слабого металла. Специально. Чтобы ток жрал его, а не корабль. Это расходник, как фильтр, как масло. Его выкидывают и ставят новый. – Джемма показала на пустое гнездо. – Раз в сорок лет. Тут написано.

Старик очень долго молчал.

– Тысячу лет, – сказал он.

– Тысячу лет никто не менял анод ни на одном драконе, – Джемма разжала кулак, и остатки серой трухи посыпались на решетку. – И ток жрал их. Не быстро. Он ел стыки, узел за узлом, и его не видел никто, потому что снаружи чешуя, а внутрь заглядывать запрещено. И теперь их всех доедает разом. Знаете, почему разом? Потому что их и построили разом. Одна серия, один стапель, один срок. Их не проклял никто, мастер. У них просто у всех сразу кончился ресурс.

Ольвен смотрел на серую труху. Потом медленно поднял голову.

– Джемма. Этот металл. Серый, тусклый, мягче свинца. Я знаю его.

– Откуда?

– Из него отливают знаки магистров, – сказал старик. – И большие печати. И клинья для гасил. Первые гильдейцы нашли на старом причале склад серых брусков, целые трюмы, и решили, что это святыня, раз она лежит рядом с драконами. Их переплавили в регалии восемьсот лет назад.

Джемма посмотрела на жезл Гесса, лежащий у нее на сумке. На тусклый серый клин, насаженный на его конец.

– Ну конечно, – сказала она. – Конечно, вы их переплавили.

Сверху, сквозь мертвый корпус, донесся вой. Не драконий. Механический, злой, на высокой ноте, и следом по залу пробежал дрожащий рыжий отсвет.

– Резчики, – Кол вскочил. – Они раньше пришли! Они всегда приходят раньше, чтобы к смене успеть!

– Пусть режут, – сказала Джемма и полезла обратно к сердцу.

Она приложила ладонь к серому боку и застыла. Ольвен что-то говорил про то, что времени нет и надо уходить, и что мертвое молчит, и она его не слушала, потому что считала.

Под ладонью дернулось. Слабо, один раз.

Джемма считала дальше. Сто. Сто двадцать. Сто сорок собственных ударов.

Дернулось опять.

– Она не мертвая, – сказала Джемма. – Она стоит. Это разные вещи. Мастер Ольвен, ваши гасила когда-нибудь пробовали приложить к погасшему сердцу?

– Гасило гасит, – сказал старик. – Зачем прикладывать его к тому, что уже погасло?

– Вот именно, – она схватила жезл. – Незачем. И никто ни разу не попробовал.

Она вспоминала, как в шахте «Зарницы» гасли руны: узел за узлом, ровно через два удара сердца. Волна. Толчок, который идет по крови и приходит в такт наоборот, поперек, и сбивает ритм насмерть. Тысячу лет Гильдия била этим поперек. Потому что хотела остановить.

А если попасть в такт?

– Кол, считай вслух. Громко. Ровно. От единицы.

Мальчишка начал считать. Джемма прижала клин к стыку, ощущая ладонью холодную сухую шкуру, и ждала. На счете сто сорок под клином дернулось, и она надавила рычажок жезла с опозданием в полвздоха.

Гул. Ничего.

– Заново.

Наверху с визгом вошел в чешую резак. По залу метнулась полоса белого света, и на дальней стене поплыло вниз пятно расплавленного металла.

– Сто сорок один... сто сорок два... – голос у Кола ломался.

Второй толчок Джемма поймала слишком рано. Жезл гукнул вхолостую, и от этого гука у нее онемела рука до локтя.

– Последний, – сказала она сквозь зубы. – Кол, не сбивайся. Мне нужна твоя единица, а не мое ожидание.

– Сто тридцать восемь... сто тридцать девять...

Резак пробил корпус. Сверху хлынул холодный свет и грохот, потянуло гарью, и где-то в мертвом теле лопнула стеклянная жила.

– Сто сорок!

Дернулось. Джемма вдавила рычажок.

Волна ушла в сердце и вошла в него ровно, как ключ входит в свою резьбу.

Сначала не случилось ничего. Потом серый камень под ее ладонью потеплел. По нему прошла одна бледная волна света, споткнулась, погасла. Потом вторая. Третья пошла увереннее, добежала до края и повернула обратно, и вот тут все и началось: свет побежал по магистралям, по желобу, по обломанным жилам, стеклянное стало гибким, и по всему исполинскому телу прокатился хруст оттаивающего льда.

Джемма отвинтила клин с жезла и вбила его в пустое гнездо, в резьбу, и затянула накидную гайку до упора обеими руками.

– Вот тебе сорок лет, – сказала она. – Отдай их с толком.

Наверху, там, где резак прогрыз дыру, кто-то заорал.

Она успела на смотровую площадку «Полыни» в тот момент, когда бригада резчиков сыпалась по мосткам вниз, бросая инструмент. Один резак так и остался торчать в основании драконьей шеи, и Джемма выдернула его сама, обжигая ладони через перчатки.

А потом «Полынь» открыла глаза.

Их было много. Они открывались волной, от носа к хвосту, и каждый горел, и в свете этих глаз Ржавый Причал стал виден весь целиком: башни, мостки, серые туши у дальних причалов, и толпа, и оцепление, и белые мантии Круга у швартовки «Зарницы», куда Гильдия пришла на рассвете списывать корабль.

Джемма прошла по мосткам сама. Никто ее не остановил, потому что все смотрели вверх.

Магистр Гесс стоял впереди Круга. Мантия на нем была парадная, с серебром, и на груди висела серая пластина.

– Вы списали ее восемь суток назад, – сказала Джемма. Она не повышала голос, но на причале было очень тихо. – Списанный дракон Гильдии не принадлежит. Мертвое ничье, так у вас записано? Значит, я не трогала вашего имущества. Либо так, магистр, либо вы сейчас при всех признаете, что списываете живых.

Гесс не ответил.

– Это ржа, – Джемма подняла руку и разжала кулак. Серая труха потекла между пальцев на палубу. – Вот она. Не проклятие и не гнев. Расходная железка, которую положено менять раз в сорок лет, а ее не меняли тысячу. И вот такая же, целая, стоит сейчас в «Полыни», и поэтому «Полынь» дышит. Металл вам знаком. Он у вас на груди.

По толпе прошло движение. Кто-то из младших рунотехников попятился и схватился за свой знак.

– На каждом из вас, – сказала Джемма, – висит сорок лет чьей-то жизни. Считайте сами. Девяносто шесть живых, четыре гнезда на каждого. Я скажу, как ставить. Я покажу любому, кто захочет учиться. Я даже готова признать, что вы держали этот причал целую тысячу лет и он до сих пор дышит. Но лечить их вы больше не мешаете. Все.

Она ждала крика. Ждала костра, приказа, чего угодно.

Гесс молчал, и лицо у него было белое, как у покойника.

А потом «Полынь» подняла голову и завыла.

Одна нота, низкая, тянущая, от которой заныли крепления мостков. И «Зарница» ответила ей той же нотой. И за ней тяжело, со скрежетом, повернули головы все, кто еще дышал на Ржавом Причале: у жилых башен, у рудных, у грузовых, и те двое на дальней дуге, что держались на рукавах последние свои недели. Девяносто шесть голов повернулись в одну и ту же точку черного неба и запели вместе.

Серые не повернулись.

Погасший не поет и не шевелится. Его заводят руками, по счету, попадая в такт, и на каждого уходит ночь. Они висели там же, где висели вчера: у мусорных доков, под расставленными поплавками, с затянутыми пленкой глазами, и молчали. От этого молчания было хуже, чем от песни.

Гильдейцы падали на колени. Вьорн, добравшийся до нее сквозь толпу, схватил Джемму за плечо и что-то кричал, и она не слышала ни слова.

– Мы держали их немыми тысячу лет, – сказал Гесс.

Он стоял рядом, и она не заметила, когда он подошел. Он смотрел не на нее. Он смотрел вверх.

– Не ради власти. Не ради денег. Ради тишины.

– От кого? – спросила Джемма.

Он не ответил.

Далеко, в черноте, куда смотрели девяносто шесть драконьих голов, что-то зажглось и погасло. Один короткий белый проблеск. Как будто моргнули в ответ.

– Оно съело Стапель Семь, – очень тихо сказал магистр Гесс. – И оно очень долго спало.