Глава 3. Сердце дракона

Мастерская в кормовом трюме оказалась лучше, чем Джемма смела надеяться.

Она обошла ее дважды, трогая все подряд, и с каждым стеллажом настроение у нее делалось все злее и веселее. Тут были тиски. Ножовки по металлу. Набор гаечных ключей, разложенный по размерам в деревянной колодке. Зубила, керны, три молотка разного веса, банка с солидолом, который тут называли иначе, но пах он ровно так же. Ручной насос. Бухта тонкого троса. Скребки.

И щетки. Целая стойка металлических щеток с бронзовым ворсом, стертых до половины.

– У вас тут инструмент на любую беду, – сказала Джемма. – Малой, а чем вы это все делаете, если чинить запрещено?

– Так чинить корабль не запрещено, – удивился Кол. – Обшивку правят, палубу варят, трубы гнут. Запрещено только вниз лезть. К сердцу.

– То есть вы умеете все, кроме одного.

– Ну да.

Джемма положила в сумку два скребка, щетку, зубило, молоток и флягу с чем-то едким, которую Кол принес из запертого ящика и держал на вытянутой руке.

– А это что?

– Растворяет накипь в водяных трубах. Мастер Ольвен варит.

Джемма отвинтила крышку, понюхала и отшатнулась.

– Отлично. Это то, что нужно. Мастера Ольвена, когда очнется, поцелую в обе щеки.

Пошли они в третьем часу корабельной ночи.

Ночь тут была не настоящая, а расписанная: в назначенный час на причале притушивали огни, и в коридорах «Зарницы» гасили половину ламп. Корабль дышал медленно и глубоко, как во сне, и от этого его дыхания в пустых переходах гуляли теплые сквозняки.

Люк в самом низу кормового трюма был тяжелый, круглый, с восемью откидными задрайками, и Кол отпирал его долго.

– Капитан знает? – шепотом спросила Джемма.

– Капитан очень крепко спит и ничего не слышит, – так же шепотом ответил мальчишка. – Он сам так сказал. И еще сказал: если Гильдия спросит, он тебя связал и запер, а ключ ты украла.

– Толковый у вас капитан.

– Он хороший, – серьезно сказал Кол. – Только злой.

Последняя задрайка отскочила, и люк пошел вверх.

Оттуда, снизу, дохнуло теплом.

Джемма стояла над проемом и смотрела в него, и ей понадобилось несколько секунд, чтобы заставить себя сделать первый шаг. Внизу была шахта, уходящая вниз метров на двадцать, с рядом скоб по стенке. Дальше скобы терялись в тяжелой янтарной темноте, которая слабо, очень слабо светилась сама по себе.

И оттуда шло дыхание. Не сквозняк, а именно дыхание: вдох, пауза, выдох, и в выдохе слышался тот самый провал.

– Ты пойдешь? – тихо спросил Кол.

– Пойду. – Джемма зажала в зубах ручной фонарь, проверила лямку сумки и взялась за первую скобу. – Малой, если сверху кто-то придет, ты меня не видел, а люк был открыт до тебя.

Скобы были теплые.

Она спускалась долго и старалась думать только о скобах, потому что стенка шахты, если светить на нее прямо, была не металлическая. Металлические полосы шли по ней ребрами, а между ребрами тянулось что-то плотное, сухое и слегка пружинящее под ладонью.

На восемнадцатой скобе стена кончилась, и Джемма выбралась в круглый зал.

Она сделала два шага, подняла фонарь и застыла.

Это и было сердце.

Огромное, в три ее роста, оно висело в центре зала, в переплетении живых жил и стальных магистралей, схваченное решетчатой обоймой. Наполовину орган, наполовину механизм. Джемма стояла и смотрела, и никак не могла провести взглядом границу: вот тут еще труба, а вот тут уже плоть, и между ними нет шва, они срослись, как срастается кора вокруг вбитого в дерево гвоздя.

Оно билось.

Медленно, с натугой, и с каждым ударом по нему пробегали волны света: от основания к верхушке, потом обратно. Волны шли неровно. Местами свет не проходил вовсе.

Джемма подошла ближе.

Там, где жилы прирастали к металлу, расползались темные, шелушащиеся пятна. Она посветила в упор, поскребла ногтем, и с поверхности осыпалось на решетку немного бурой трухи.

Ржа.

Не проклятие, не порча и не гнев предков. Обыкновенная, физическая коррозия, разъедающая стык живого и стального. Ровно такая же, какая жрет любой фланец в сыром цеху, только этот фланец был размером с автомобильную дверь и врос в живое мясо.

– Вот ты какая, – выдохнула Джемма.

Она пошла вокруг сердца по решетчатому настилу, светя фонарем, и с каждым шагом ей делалось все жарче, и не от теплого воздуха.

Потому что это была не магия. Совсем не магия.

Под наростами органики скрывался механизм, и механизм этот был знаком ей до дрожи. Теплообменные контуры, четыре штуки, попарно, с перемычкой. Магистрали подачи, идущие снизу вверх и обжатые хомутами. Расширительный бак, ей-богу, обыкновенный расширительный бак с поплавковым указателем. И над всем этим, охватывая сердце кольцом, шла толстая труба со сложной обвязкой, которую Джемма опознала не сразу, а когда опознала, села на корточки и сказала вслух:

– Стабилизатор. Это стабилизирующее кольцо. Вы приделали дракону контур стабилизации.

– Что? – Кол свесился в шахту сверху. Он не выдержал и полез следом. – Что там?

– Спускайся, только медленно. И держи фонарь.

Мальчишка сполз по скобам и встал рядом, и Джемма увидела, что он не смотрит на сердце. Он смотрит в пол.

– Мне нельзя тут быть, – сказал он.

– Мне тоже. Свети сюда.

Она подвела его к ближайшей магистрали, туда, где на металле горела золотом знакомая вязь.

– Смотри внимательно. Что это?

– Руна, – сказал Кол. – Малая руна удержания.

– А вот это, под ней?

Кол пригляделся и не сразу понял, что она имеет в виду. Под светящейся вязью, впритык к ней, из-под слоя копоти и старой смазки выступал круглый фланец с шестью болтами. А сбоку от фланца торчал шток с квадратной головкой.

– Это вентиль, малой. Обыкновенный запорный вентиль. И твоя малая руна удержания нанесена ровно на его крышку. Не рядом, не выше, не на священном камне. На крышку. – Джемма провела пальцем по золотой вязи, и вязь под пальцем не погасла и не обожгла. – Это не заклинания. Это подписи. Инструкции. «Этот держать закрытым, тот открывать при пуске». Кто-то тысячу лет назад подписал каждый узел, чтобы потомки не запутались. А потомки решили, что это волшебство, и стали петь над вентилями песни вместо того, чтобы их поворачивать.

Кол молчал так долго, что Джемма обернулась.

Мальчишка стоял, задрав голову, и водил фонарем по стенам зала. По жилам. По трубам. По десяткам светящихся значков, рассыпанных всюду, куда доставал луч.

– Тут их сотни, – сказал он.

– Тут их сотни, – согласилась Джемма. – И каждая что-то означает. Ладно. Потом будем читать. Сейчас работаем.

Главную беду она нашла быстро, как всегда находишь, когда точно знаешь, что ищешь.

Питающий контур сердца входил в него снизу, и там, где сходились четыре магистрали, стоял узел: крестовина с четырьмя фланцами и коротким коллектором. Крестовина заросла коркой. Не пятнами, как везде, а сплошной коркой в два пальца толщиной, бугристой, влажной снизу и сухой сверху.

Джемма посветила в зазор и увидела, что свечение крови в коллекторе идет еле-еле. Кровь дракона, светящаяся, густая, не проходила. Сердце качало через силу.

– Вот оно, – сказала она. – Вот из-за этого она хрипит.

Она разложила инструмент на решетке, натянула перчатки, повязала лицо тряпкой и взялась за скребок.

– Дай флягу. И держи свет ровно, не пляши. Будем чистить. Аккуратно, слоями, не давить. Это как операция, только пациент размером с дом и может нас переварить, если ему что-то не понравится.

Работа шла медленно.

Корка снималась не пластами, а чешуйками. Джемма счищала слой, промакивала растворителем, ждала, счищала следующий, выгребала мокрую труху ладонью в подставленное ведро. Через полчаса у нее заныли плечи. Через час она перестала чувствовать пальцы в перчатках и стала считать вслух, чтобы не сбиться с ритма и не залезть скребком туда, где под коркой было живое.

Кол светил и не жаловался. Раз он менял руку, раз уронил фонарь, поймал и ничего не сказал.

К третьему часу открылся первый фланец.

Джемма промыла стык, стерла остатки и увидела под коркой чистый, ровный металл с притертым уплотнением. Кровь в коллекторе шевельнулась, пошла быстрее и потекла в контур широко.

Свет на этой стороне сердца пошел ярче.

– Работает, – прошептал Кол, и в глазах у него стояли слезы. – Ты ее чинишь. Ты правда ее чинишь.

– Не реви на инструмент, заржавеет.

Она села прямо на решетку и вытянула ноги. Руки дрожали, спина не разгибалась, а под ребрами было что-то, чего Джемма не испытывала с той ночи, когда впервые собственными руками вывела свою камеру сгорания на режим.

Она вытерла пот тыльной стороной запястья.

– Еще не все, – сказала она. – Тут четыре фланца, я сняла один. И мне надо добраться до кольца стабилизатора, там тоже наросло, я снизу вижу.

Второй фланец пошел легче, третий тяжелее.

Дыхание сердца выравнивалось на глазах: провал в каждом третьем ударе становился короче, потом мельче, потом почти пропал. Где-то далеко наверху, во всем корабле, теплее засветились жилы, и Джемма это заметила, потому что в шахте над ними стало виднее без фонаря.

Перед четвертым фланцем ей пришлось отвести в сторону пласт наросшей органики: плотный, кожистый, приросший к металлу одним краем.

Она подсунула скребок, нажала, и пласт отошел.

Луч фонаря упал на металлическую пластину, вмурованную в основание сердца.

Джемма замерла.

Пластина была чистая. Не тронутая ни ржой, ни временем, ни органикой: она сидела в собственном углублении, и по кромке углубления шел бортик, отводящий влагу. Кто-то сделал так нарочно, чтобы через тысячу лет ее можно было прочесть.

На пластине были буквы.

Не руны. Не здешняя вязь. Латиница.

Обыкновенная, земная латиница, и цифры, и значок сверху: стилизованное крыло над шестерней.

Джемма опустилась на колени, обмахнула пластину рукавом и прочла:

«ПРОЕКТ «ДРАКОН». Стапель 7. Земля. Если ты читаешь это, значит, мы все-таки построили их. Дж. В.»

В зале было очень тихо. Сердце над ней билось ровно и сильно.

– Дж. В., – беззвучно повторила Джемма.

Она сняла с пояса ключ и повернула его щекой к свету.

Клеймо мастерской. И две вбитые криво буквы: Дж. В.

Джемма положила ключ рядом с пластиной. Буквы на пластине были аккуратные, штампованные, а на ключе кривые, набитые вручную зубилом, и все-таки это были одни и те же две буквы, и от этого у нее похолодели пальцы.

Первым делом она подумала: это мои инициалы.

Вторым: бабка.

Третьим, уже с раздражением, она сказала себе, что бабка пропала полвека назад на испытательном полигоне, а этому кораблю не одна тысяча лет, и что нельзя быть таким идиотом, чтобы складывать два случайных совпадения в семейное предание.

Но ключ она с решетки не убрала.

– Что там написано? – шепотом спросил Кол.

– Тут написано, – медленно сказала Джемма, – что вашего дракона построили. Люди. На заводе. И записали, где именно.

– Дракона нельзя построить. Драконов дали...

– Предки. Да. Только вот твои предки, малой, оставили тут табличку с номером стапеля.

Она подняла голову.

– И знаешь, что самое интересное? Она приделана так, чтобы ее нашли. Чтобы через тысячу лет кто-то отогнул эту дрянь и прочитал. Это не тайна. Это записка.

– Значит, магистр не зря боялся, – раздался сверху голос.

Джемма вскинула голову.

На краю шахты, в кольце своих капюшонных теней, стоял магистр Гесс. Мантия свисала в проем, и от этого он казался вдвое выше. В руке он держал что-то короткое, что зло и коротко сияло рунами.

– Я надеялся, ты окажешься умнее, чужачка, – сказал он почти печально. – Ересь можно простить. Невежество можно простить. Но не это.

Он кивнул на пластину.

– Ты нашла то, что мы прячем тысячу лет. Что драконов не даровали боги. Что их сделали. И что сделавшие однажды вернутся.

Джемма медленно поднялась с колен.

Она держала в одной руке скребок, в другой бабкин ключ, и в голове у нее с сухим щелчком сходились две мысли, которые до сих пор лежали врозь.

– Ты знал, – выдохнула она. – Ты все знал. Ты знаешь, что они сделаны. И дал им гнить, лишь бы правда не всплыла.

– Я хранил порядок, – холодно ответил Гесс.

– Твой порядок стоит на трупах. У вас занята половина башен, я считала.

– Ты считала башни один день. – Магистр поднял руку с сияющим предметом. – А я считаю их всю жизнь. Прощай.

И в этот миг сердце под ладонью Джеммы вспыхнуло ослепительным янтарем.

По всему залу прокатилась тугая теплая волна. Жилы налились светом, разом, от пола до подволока, и весь исполинский корабль содрогнулся так, что Кол не устоял и сел.

Дрожь была не от боли. Джемма это поняла сразу, потому что уже слышала такое: так дергается машина, которую слишком долго держали на голодной подаче, а потом открыли ей все.

И в голове у Джеммы, минуя уши, огромный, древний и невозможно спокойный голос произнес одно-единственное слово:

«Наконец-то».

А потом «Зарница» открыла глаза.

Все до единого, по всему кораблю разом, с сухим шорохом расходящихся век, и те, что были в этом зале, повернулись к чужой женщине с гаечным ключом в руке.