Глава 4. Тот, кто гасит

Свет ударил снизу так, что Джемма увидела собственные кости сквозь ладонь.

Сердце разгоралось. Янтарные волны бежали по нему все быстрее, жилы под ногами вздувались и гудели, а на стенах круглого зала открывались глаза. Двенадцать глаз с вертикальным зрачком, каждый размером с крышку люка, и все двенадцать смотрели вверх, на человека в серебряной мантии.

Кол сел на пол там, где стоял.

– Свет убрать, – ровно сказал магистр Гесс.

Один из капюшонов вложил ему в руку короткий жезл. На конце жезла сидел клин тусклого серого металла, некрасивого, будто наспех отлитого. Точно такая же серая пластина висела у самого Гесса на груди, знак чина. Джемма машинально отметила совпадение, как отмечала когда-то одинаковую маркировку на чужих деталях.

Додумать не вышло. Над головой коротко и страшно треснуло железо.

Луч фонаря метнулся вверх. Шов на стабилизирующем кольце разошелся на ладонь, и оттуда била тонкая струя светящейся крови, с шипением плюясь на сталь.

– Кол, за мной, – Джемма уже бежала к скобам. – Ее сейчас разорвет.

– Ты же ее вылечила!

– Я открыла ей вход. Выход открыть не успела.

Она карабкалась вдоль кольца и на ходу выкладывала себе вслух то, что и так знала. Пока узел был забит коркой, сердце качало вполсилы, и весь корабль с этим свыкся. Она сняла корку. Теперь по кольцу пошел полный поток, а кольцо тоже заросло изнутри, и деться этому потоку было некуда.

– Давление, малой. Обыкновенное тупое давление. Ищем сброс.

Сброс нашелся там, где она и рассчитывала, у самого основания кольца: толстый маховик, заросший наростом, а над ним светящаяся вязь.

– Читать умеешь?

– Немного, – Кол подтянулся рядом. – Мастер Ольвен учил.

– Что тут написано?

Мальчишка поднял фонарь и разом побелел.

– «Держи закрытым». Джемма, такие руны не трогают. Никогда. Это запрет.

– Это не запрет. Это подпись. – Она уже налегала на маховик обеими руками. – Ее оставил тот, кто это собирал. «Держи закрытым», пока все идет как надо. Тут нигде не сказано «сдохни, но не трогай». Тут сказано, каким он должен быть в штатной работе. А у нас сейчас очень нештатно.

Маховик пошел с визгом, будто резали жесть. Струя из шва дрогнула, ослабла и опала. Светящаяся кровь хлынула в широкий сбросной желоб под кольцом, обежала зал по кругу и ушла обратно в магистраль, и по дальнему краю кольца пополз холодок остывающего металла.

Сердце ударило. Ровно, глубоко, без надрыва. Весь корабль отозвался ему низким гулом, от киля до мостика.

И в этот гул, минуя уши, вошел спокойный древний голос:

«Мы звали. Долго».

Джемма чуть не сорвалась со скобы. Перед глазами встали тонкие золотые линии, что чертились по синему пламени ее стенда за секунду до того, как мир вывернулся наизнанку. Кольцо. Замкнувшееся кольцо и вспышка.

– Так это ты меня выдернула, – прошептала она. – Ты. С той стороны.

– Довольно, – сказал Гесс сверху.

Жезл загудел. Гул был низкий, ровный, на одной ноте, и от него заныли зубы. Ближайшая к шахте руна на магистрали мигнула и погасла, будто ее задули. Через два удара сердца погасла следующая, ниже. Потом еще одна.

Джемма замерла с ключом в руке.

Гаснут не все разом. Гаснут по очереди. Сверху вниз, по магистрали, узел за узлом, ровно через два удара сердца между узлами. Значит, никакая это не воля и не проклятие. Это волна. Она идет по трубе, и у нее есть скорость, а у всего, что имеет скорость, есть путь. Путь можно перекрыть.

– Шесть узлов, – сказала она вслух и съехала вниз по скобам, ободрав ладони. – Кол! Багор!

Мальчишка сунул ей багор так, будто всю ночь его и ждал.

– Видишь раму на магистрали? Такая же дрянь, что нас чуть не угробила в горне. Заслонка. Бей по фиксатору и роняй ее.

– Она же перекроет...

– Она перекроет ровно то, что мне нужно перекрыть. Бей!

Кол ударил. Фиксатор отскочил, и тяжелая заслонка с лязгом рухнула поперек магистрали, отрезая шесть верхних узлов от сердца.

Волна дошла до нее и умерла.

Гул жезла сорвался на визг. Руны выше заслонки погасли все и сразу, а ниже, вокруг сердца, продолжали спокойно гореть, будто ничего и не случилось. Сердце било ровно.

Гесс опустил жезл и посмотрел на нее так, как смотрят на вещь, которая только что нарушила закон природы.

– Тысячу лет, – сказала Джемма, задрав голову. – Тысячу лет вы махали этой штукой и ни разу не задумались, откуда она знает, куда ей течь. У вас в руках не гнев божий, магистр. У вас в руках насос.

Жилы на стене шевельнулись.

Это вышло почти лениво. Толстый светящийся жгут отделился от переборки, вытянулся через всю шахту и обвил запястье Гесса. Магистр не вскрикнул. Он разжал пальцы, и жезл, кувыркаясь, полетел вниз, звонко ударился о решетку и остался лежать в двух шагах от Джеммы.

Она наступила на него ботинком.

Один из капюшонов рванулся к краю шахты и застыл: двенадцать глаз повернулись к нему разом, с сухим шорохом век.

– Отдай, – сказал Гесс, растирая запястье. Голос у него не дрогнул. – Ты не понимаешь, что держишь.

– Так объясни.

– Не тебе.

Наверху загрохотали сапоги. В шахту, отталкивая капюшонов плечом, влез капитан Вьорн, за ним еще четверо, и у всех в руках было что-то тяжелое.

– Мне сказали, у меня на борту гости, – сказал Вьорн, оглядывая зал. Взгляд его прошел по горящему сердцу, по открытым глазам, по чистым, промытым стыкам, и что-то в его лице поехало. – Звезды милостивые. Она дышит.

– Она дышит, потому что ей прочистили трубы, – сказала Джемма.

– Она дышит, потому что ей вскрыли сердце, – поправил Гесс. – На борту вашего корабля, капитан, совершена высшая ересь. Свидетелей достаточно.

Вьорн шагнул вперед, и в ладони у него что-то сухо щелкнуло.

– Ты на моей палубе, магистр.

– Я на палубе, которую Гильдия завтра спишет, – Гесс поправил мантию, и это простое движение почему-то остудило всех вернее любой угрозы. – Не хватайтесь за железо, Вьорн. Я пришел сюда один, потому что надеялся уладить дело тихо. Теперь уладит Круг.

Он вынул из складок мантии тяжелую печать и приложил ее к комингсу люка. Металл вспух под ней и застыл ровным оттиском.

– «Зарница» осквернена. На рассвете Круг проведет освидетельствование. – Гесс перевел взгляд на Джемму. – И тебя, чужачка, тоже. Явишься сама.

– А если нет?

– Тогда придут за тобой, и придется тратить людей. – Он помолчал. – Ты ведь думаешь, что я жадный старик, который держится за власть. Посмотри в окно, когда пойдешь наверх. Наша звезда догорает. Причал не греет себя сам, воздух он себе тоже не делает. Все, что тут дышит, дышит потому, что к башням пришвартованы драконы и отдают тепло. Двадцать лет назад их было двести. Сейчас девяносто шесть. Гильдия решает, кого швартовать к жилым секторам, а кого к рудным, и пока это решает Гильдия, никто не режет соседа за место у теплой стены. Отними у людей руны, и они не станут инженерами, девочка. Они станут толпой.

Он говорил ровно, без нажима, и от этого выходило только хуже.

– Вы не умеете их лечить, – тихо сказала Джемма.

– Нет, – согласился Гесс. – Мы умеем их гасить. Тысячу лет этого хватало.

Он повернулся и пошел вверх по скобам, и обе тени пошли за ним.

Наверх Джемма выбралась минут через десять, вся в подсохшей светящейся крови, с жезлом за поясом. Коридоры «Зарницы» были полны народу. Люди стояли, задрав головы, потому что жилы под подволоком горели так, что можно было читать. Кто-то трогал стену ладонью и отдергивал руку. Кто-то плакал.

А за смотровым окном, по всему кольцу Ржавого Причала, светились иллюминаторы. Сотни. Тысячи. Весь порт вышел смотреть, как посреди мертвого причала одна старая больная тварь горит, будто ее только что вывели со стапеля.

– Ну вот, – сказала Джемма сама себе. – Тихо не получилось.

За спиной шаркнули шаги. Мастер Ольвен спускался по трапу медленно, держась за поручень обеими руками, и на его сером после сердечного приступа лице жило только любопытство. Он подошел вплотную, посмотрел на нее снизу вверх и вдруг протянул к ней раскрытые ладони.

Ладони были в старых, стянутых рубцах. Поперек обеих, через всю кожу, шло выжженное клеймо: круг, перечеркнутый косой чертой.

– Тридцать один год назад, – сказал Ольвен, – я вскрыл сердце «Веретена». Двенадцать минут. Больше мне не дали. Я успел увидеть трубу и вентиль с резьбой и до сих пор не знаю, что видел. Меня не сожгли. Меня выучили заново.

Джемма молчала.

– Не ходи на Круг, – сказал старик. – Круг никого не судит. Круг не спорит и не слушает. Круг постановляет, кого списать. На рассвете он спишет «Зарницу», и никакой ереси доказывать не понадобится, потому что списанного положено резать, а не слушать.

– То есть меня даже не обвинят.

– Тебя просто не станет вместе с кораблем, – Ольвен опустил руки. – И еще, девочка. Списанный дракон Гильдии больше не принадлежит. Мертвое ничье. В мертвого дракона может влезть кто угодно, хоть резчик, хоть бродяга, и ему за это ничего не будет.

Джемма очень медленно повернулась к окну.

В трех башнях от них висела серая туша. Крылья сложены, глаза затянуты пленкой, вдоль хребта уже расставлены поплавки под резаки. «Полынь», сказал ей Кол еще днем. Погасла восемь суток назад, ждет бригаду.

– Кол, – сказала Джемма, не оборачиваясь. – Сколько отсюда до «Полыни» по причальным мосткам?