Глава 1. Падение «Зарницы»

Джемма Вольтек затянула последний болт на кожухе плазменного двигателя, отступила на шаг и полюбовалась работой.

Кожух сидел ровно. Стык шел волосок в волосок, ни одной щели, ни одного перекошенного крепежа. За стеклом бокса стенд номер четыре ждал своего часа: полтонны железа, три месяца ее жизни и одна очень наглая идея, которую в отделе называли «Джеммина ересь» и по которой уже дважды приходило заключение с формулировкой «нецелесообразно».

Она обтерла руки о комбинезон и, как всегда перед пуском, взялась за ключ на поясе.

Ключ был старый, разводной, с деревянной рукоятью, потемневшей от чужих ладоней. На щеке стояло клеймо мастерской и две вбитые криво буквы: Дж. В. Бабкин. Джемма Вольтек-старшая, в честь которой ее назвали, строила испытательные стенды и пропала на полигоне, когда матери было четыре года. Комиссия написала: разрушение установки, тело не найдено. Ключ подобрали в двадцати шагах от воронки, целый, и внесли в опись как единственное, что осталось.

Мать говорила про это странно: бабушка ушла в свет. Джемма всю жизнь считала, что так деликатно говорят «сгорела».

Ключом она не работала. Ключ она трогала.

— Стенд готов, — сказала она в микрофон гарнитуры. — Даю тягу на четверть. И, Марк, на этот раз без фейерверков.

— Это ты у нас главный любитель фейерверков, Вольтек, — хмыкнул диспетчер. — Запускай уже.

— У меня один фейерверк за шесть лет.

— У тебя один фейерверк за шесть лет, который выбил окна в бытовке. Люди до сих пор рассказывают.

— Люди преувеличивают. — Джемма села за пульт и подтянула к себе журнал. — Окна были одни. И они были плохие.

Половина второго ночи. В корпусе, кроме них, оставался только сторож и кот сторожа. Днем стенд не давали: днем шли плановые прогоны серийных изделий, а на ересь выделяли ночь, когда электричество дешевле и начальство спит.

Джемма записала в журнал время, температуру и давление в контуре. Почерк у нее был мелкий, наклонный, с петлями, точно такой же, как в стопке старых писем, что лежала у матери в кухонном ящике.

Она вдавила рычаг.

Двигатель загудел, набирая обороты, и синяя струя пламени вытянулась в ровную ниточку. Не в лохматый факел, как у серийной камеры, а именно в ниточку: тонкую, злую, красивую. Стрелки поползли к расчетным значениям и встали на них, будто их туда поставили руками.

Джемма позволила себе улыбнуться.

Три месяца бессонных ночей и ведра кофе не прошли впустую. Ее камера сгорания работала на десять процентов чище любой серийной, и вот это самое «на десять процентов чище» она собиралась завтра положить на стол человеку, который написал ей «нецелесообразно».

— Марк, пиши: режим четверть, все в норме, идем на треть.

— Пишу. Красиво горит.

— Красиво, — согласилась Джемма.

А потом стрелки задрожали.

Не дернулись, не упали: задрожали, мелко и часто, как дрожит стакан на столе, когда мимо дома идет тяжелая машина. Джемма подобралась.

— Марк, у меня скачок по давлению, — она нахмурилась, пробегая пальцами по клавишам. — Гашу тягу.

Рычаг не поддался.

Она не поверила руке и попробовала еще раз, всем весом, и рычаг снова не сдвинулся, будто его прихватило сваркой. Дрожание стрелок перешло в другое качество: они перестали дрожать и просто медленно, спокойно поползли вправо, за красную черту, как будто им туда было можно.

— Марк, у меня заклинило подачу. Руби питание с щита.

Гарнитура молчала.

В синем пламени вдруг проступили тонкие золотые линии.

Джемма замерла с рукой на рычаге. Линии шли изнутри огня, будто кто-то невидимой рукой чертил на нем узоры: сначала одна дуга, потом вторая, потом короткие штрихи между ними. Пламя не гаснет узорами. Пламя вообще не рисует. Пламя это ионизированный газ, и рисовать он умеет ровно столько же, сколько кипящая вода.

— Марк, ты это видишь? — она подалась к стеклу. — Марк?

В наушнике не было даже шума. Ни треска, ни фона. Тишина, какой не бывает в живой линии.

Золотые линии сплелись в кольцо.

Кольцо вспыхнуло, и мир вывернулся наизнанку. Пол ушел из-под ног, воздух стал густым, как смола, и Джемму потащило вперед: сквозь стекло, сквозь пламя, сквозь все разом. Последнее, что она успела, это сжать ладонь на рукояти ключа так, что дерево впилось в кожу.

Очнулась она от рева.

Не гудения, не воя сирены, а именно рева: живого, утробного, от которого дрожали кости и ныли зубы. Джемма лежала щекой на металлическом полу, вздыбленном под немыслимым углом, и первым делом, еще не открыв глаза, поняла две вещи. Первая: она держит ключ. Вторая: то, что ревет, ревет от нехватки.

Она узнала бы этот тон где угодно. Так воет любая машина, которой перекрыли подачу, и она задыхается.

Джемма открыла глаза.

Вокруг выли сирены, но звучали они странно: не электронно, а будто кто-то тянул одну ноту на исполинской трубе. Мимо, цепляясь за поручни, метались люди в кожаных мундирах. Пол под ней был не крашеный металл, а клепаный, с широкими шляпками заклепок, и заклепки эти уходили ровными рядами куда-то вбок и вверх.

— Кормовой горн погас! — кричал кто-то. — Руны мертвы! Мастер Ольвен, сделайте же что-нибудь!

Пол накренился еще сильнее. Джемма проехала по нему полметра и уперлась плечом в скобу.

За огромным изогнутым окном, не иллюминатором, а именно окном, в резной оправе с завитками, крутились звезды. Настоящие звезды, черно-фиолетовая бездна, а внизу, наплывая, разрастался ржаво-красный бок какой-то станции. Он приближался неторопливо и очень уверенно, как приближается земля к тому, кто уже сорвался.

«Мы падаем, поняла Джемма с ледяной ясностью, от которой в голове стало пусто и чисто. Я на корабле, и он падает. Кричать буду потом».

Она поднялась на четвереньки.

У дальней стены седой старик в расшитой рунами мантии колотил ладонями по наклонной панели, испещренной светящимися символами. Символы гасли один за другим, ровно, по очереди, сверху вниз, и старик бил по ним ладонями так, как бьют по заглохшему приемнику: без всякой надежды, просто чтобы делать хоть что-то.

— Горн не отвечает! — прохрипел он и вдруг осел на палубу, схватившись за грудь.

— Мастер Ольвен! — к нему бросился мальчишка лет пятнадцати.

Никто не смотрел на Джемму. Ни один человек в этом гудящем, кренящемся, орущем помещении не обратил внимания на женщину в чужом комбинезоне, свалившуюся неизвестно откуда. Им было чем заняться.

И она сделала единственное, что умела делать в панике по-настоящему хорошо. Пошла на звук неисправности.

Рев шел снизу и слева. Джемма встала на колени и приложила ладонь к палубе, и палуба ответила: под металлом что-то часто и коротко билось, а под этим коротким шло длинное, натужное, с провалом на каждом третьем такте. Провал повторялся ритмично. Ритмичный провал это не поломка, это перекрытие: что-то работает, что-то давит, а между ними стоит препятствие.

Она поползла на четвереньках вдоль крена, отсчитывая заклепки, и нашла в полу решетку.

Решетка была обыкновенная, чугунная, на четырех барашках, и три из них отвернулись от руки. Четвертый прикипел, и Джемма сорвала его ключом, зажав бабкин зев на грани и надавив всем весом.

Решетка отошла с визгом.

Джемма легла на живот и сунула голову в проем.

Внизу, в теплом полумраке, шло переплетение труб. Толстых, тонких, обмотанных чем-то вроде промасленной ветоши. Между трубами тянулись жилы, светящиеся изнутри слабым янтарем, и жилы эти были не проводами: они пульсировали. А там, где трубы уходили в глубину, к чему-то, что билось и гудело, поблескивала чешуя.

Настоящая. Крупная, в ладонь, серо-зеленая, находящая одна на другую.

— Ладно, — сказала Джемма вслух. — Ладно. Пусть чешуя. Чешуя мне сейчас не мешает.

Она пошарила лучом взгляда по магистралям, и глаз сразу зацепился за главную: толстую, в обхват ее торса, идущую вдоль всего прохода. Именно из нее шел рев. И поперек этой магистрали, в разъеме между двумя фланцами, сидела заслонка.

Обыкновенная механическая задвижка. Плоский диск в направляющих, с зубчатой рейкой сбоку и с рычагом привода. Диск перекосило: он ушел из направляющих на палец, встал враспор и намертво заклинил проход, оставив щель в мизинец толщиной. Через эту щель туда, вниз, в чешуйчатую темноту, свистело все, что должно было идти широко и спокойно.

Джемма засмеялась. Смех вышел некрасивый, злой и очень счастливый.

Тысячи световых лет, вывернутый наизнанку мир, чужие звезды за резным окном, а перед ней сидит перекошенная задвижка, которую надо поддеть под угол и выбить обратно в направляющие.

— Эй! — не оборачиваясь, крикнула она наверх. — Мне нужен рычаг! Что-нибудь длинное и железное, живо!

— Кто ты такая?! — рявкнул сверху низкий голос.

— Тот, кто не хочет размазаться по этой вашей ржавой луне! Рычаг, быстро!

Секунду наверху молчали, и Джемма успела подумать, что сейчас ее возьмут за шиворот и понесут куда-нибудь объясняться.

Потом рядом тяжело лязгнуло.

Мальчишка сунул ей в руки длинный багор с крюком на конце: потертая рукоять, стертое до блеска дерево, обыкновенное железо. Самый земной предмет в этом безумном месте, и от одного его веса в ладони Джемме стало чуть спокойнее.

— Молодец, — сказала она. — Держись за скобу и не лезь под руку.

Она спустилась в проем по пояс, загнала крюк под нижнюю кромку диска и поискала упор для ног. Упор нашелся: та самая скоба, о которую она недавно ударилась плечом.

— Ну давай же, зараза... — прошипела она сквозь зубы, наваливаясь. — Я не для того летела через полвселенной, чтобы сдохнуть из-за застрявшей железки.

Заслонка не двигалась.

Джемма перехватила багор и попробовала под другим углом, потом еще под одним, и на третьем почувствовала, как диск чуть подался, на волос, и снова встал. Значит, он не приварен и не заклинен намертво. Значит, его держит перекос и давление с той стороны. Значит, надо не тянуть ровно, а дернуть одновременно с рывком давления, когда поток сам поможет.

Рев нарастал. Красный бок станции заполнил уже половину окна, и в нем стали видны отдельные башни.

Она положила ладонь на трубу и поймала ритм. Провал, толчок. Провал, толчок. Раз в полторы секунды, ровно, как метроном.

— Малой! — крикнула Джемма. — Видишь рычаг сбоку, с зубцами? Возьмись обеими руками. Когда скажу «три», тянешь на себя изо всех сил и не отпускаешь.

— Он священный! — крикнул сверху кто-то из мундиров.

— Он рычаг!

Мальчишка уже был рядом. Он посмотрел на нее круглыми глазами, сглотнул и взялся за рейку.

— Считаю до трех, и мы все молимся, — процедила Джемма. — Раз... два...

Толчок.

— Три!

Она рванула. Мальчишка навалился рядом, и весу в нем было мало, но его хватило, потому что все, чего не хватало, дало давление.

Заслонка со скрежетом сорвалась с места, диск ушел в направляющие, встал как влитой, и по магистрали, распирая трубы, хлынул поток.

Живые жилы вспыхнули янтарем от носа до кормы. Свет побежал по ним волной, и Джемма увидела, как эта волна уходит в глубину, к чешуе, к тому, что билось там внизу. Из глубины донесся глубокий, долгий, почти благодарный вздох.

Весь корабль дрогнул.

Он не рухнул и не рванул: он выровнялся. Пол медленно, тяжело пошел обратно, из-под немыслимого угла в горизонт. Сирены сменили тон с воющего на ровный. Звезды в окне перестали крутиться и встали, как им положено стоять.

Наступила оглушительная тишина.

Джемма выбралась из проема, села на палубу и обнаружила, что у нее трясутся руки. Она подождала, пока перестанут, вытерла ладони о комбинезон и только теперь оглядела помещение целиком.

Это был мостик. Резное окно во всю переднюю стену, наклонные панели со светящимися символами, кресла с высокими спинками. И десяток людей в кожаных мундирах, которые все до единого смотрели на нее так, будто она голыми руками поймала молнию.

Впереди стоял широкоплечий мужчина со шрамом через бровь. Шрам делил бровь надвое и продолжался на лбу белой ниткой. Капитан, поняла Джемма. Капитаны везде одинаковые.

— Руны были мертвы, — тихо сказал он. — Горн погас. Ни один рунотехник не оживил бы его так. А ты...

Он шагнул ближе, и в его глазах смешались недоверие и что-то похожее на голод.

— Ты просто открыла ему глотку железякой. Кто ты, женщина? И откуда знаешь, где у дракона дыхательное горло?

Джемма открыла было рот и не нашлась.

Она посмотрела мимо капитана, в окно, где вместо привычной черноты полигонного неба висел ржаво-красный причал, ощетинившийся башнями. А над причалом, в бездне, парили другие корабли.

Огромные. Крылатые. С чешуей вместо брони, с клепаными латами поверх чешуи и с живыми глазами размером с ворота.

Драконы. Звездолеты-драконы.

— Кажется, — хрипло сказала она, — я очень не туда свернула.