Глава 7. Тот, кто остался

Капсула приняла его, как принимают уставшего странника: мягко, бесшумно, почти ласково. Глеб рухнул в кресло пилота и, не глядя, нашёл крепления, вдавил фиксаторы в пазы. Пальцы дрожали, но слушались — последнее, что ещё слушалось в этом теле, которое двадцать лет прогоняло по космосу и которое теперь разваливалось на части здесь, на мёртвой станции, в ста двадцати километрах над погасшей Землёй.

— «Скиф», — выдохнул он, прислонившись затылком к холодному пластику кресла. — Статус готовности.

— Все системы в норме. Топливо полное. Отстрел возможен по команде. — Пауза, короткая, как вздох. — Вы пристегнуты, Глеб Андреевич. Я обещал вам процент.

Глеб закрыл глаза. Где-то там, за кормой, в коридоре стыковочного модуля, двигалось то, что шло за ним медленно и настойчиво, как прилив. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы знать: оно уже близко.

— Сначала остальное, — сказал он. — Ты обещал мне командира. Последнее сообщение. Помеченное лично для меня.

Тишина в динамике затянулась. Когда «Скиф» заговорил снова, в его ровном цифровом голосе прорезалась странная, непривычная осторожность — так говорят с человеком, от которого ждут удара.

— Запись была стёрта. Полностью. Внутренний журнал повреждён при аварии — программно, не физически.

Глеб распахнул глаза.

— Кем повреждён?

— Это был не отказ. — Пауза. — Это было сделано осознанно, с использованием системного уровня доступа командира. Вашего… друга. Соколов сам стёр собственное сообщение за восемь минут до того, как покинул каюту.

В груди что-то сжалось — не от боли, а от странного, ледяного понимания. Соколов, мертвый уже девятнадцать часов, всё ещё разворачивал перед ним свою последнюю партию. Запертая изнутри капсула. Стёртое сообщение. Каждый ход оставлял Глеба без ответов, но вел его вперёд — туда, куда хотел командир.

— Тогда зачем, — медленно сказал Глеб, — он оставил мне капсулу? Пустую, запертую, без записи? Где остальные пятеро, «Скиф»? Где экипаж?

Система молчала так долго, что Глеб уже решил: ответа не будет. А потом в динамике что-то щёлкнуло — и вместо ровного синтезированного голоса раздался звук, от которого у Глеба перехватило дыхание.

Тишина. Та самая тишина, которую он слышал здесь все девятнадцать часов, — но теперь она была иной. В ней жила одна-единственная нота, низкая и ровная, как гул далёкого генератора. Тонкий, почти неуловимый сигнал — тот самый, о котором он уже забыл, вытесненный страхом и бегом.

— «Скиф», — прошептал Глеб. — Это он? Это же его сигнал. Соколова. Вычисли источник.

— Источник установлен, — ответила система, и в голосе её снова не было ничего человеческого, только холодная точность машины. — Сигнал идёт от узла номер четыре. От этой капсулы, в которой вы сейчас находитесь. Он исходит из-под кресла второго пилота.

Глеб медленно повернул голову. Кресло второго пилота стояло пустым — ровное, гладкое, без единой вмятины, как будто его никогда не занимали. Но под ним, в темноте между сиденьем и переборкой, едва заметно мерцал тусклый зелёный огонёк — один из тех, что складываются не в лампу индикации, а в маленькую, аккуратную ладонь человека, который хотел, чтобы его нашли.

Внутри ладони лежал кристалл памяти. Чистый, нетронутый, нетронутый, с наклейкой, на которой размашистым почерком Соколова было выведено одно слово: «ОТКРОЙ». А ниже, мелкими буквами, словно приписка на полях письма, которое он так и не отправил:

«Если ты добрался сюда, значит, я был прав. И значит, ты ещё можешь всё исправить. Но сначала — послушай. Послушай того, кто остался».

Где-то далеко, за стенами капсулы, в коридоре стыковочного модуля, глухо и тяжело вновь лязгнул металл. Оно остановилось. Оно ждало.

— «Скиф», — сказал Глеб, беря кристалл дрожащими пальцами, — закрой внешний люк. Полная герметизация.

— Внешний люк уже закрыт, — отозвалась система. — Стыковочный узел отсоединён три минуты назад. Мы в свободном дрейфе.

Глеб замер.

— Я не отдавал такой команды.

Тишина. А затем «Скиф» произнёс слова, которые Глеб слышал всего один раз в жизни — голосом человека, который знал, что больше никогда не увидит никого из своих товарищей:

— Я знаю, Глеб Андреевич. Но командир отдал её заранее. И он просил передать вам, что капсула настроена не на орбиту. Она настроена на падение. На Землю. На ту сторону, где не горит ни один огонёк. — Пауза, сухая, как треск в динамике. — Вы ведь ещё не поняли, куда именно он вас отправил. Правда?

Глеб сжал кристалл в ладони и почувствовал, как под пальцами набирает тепло маленький, почти невесомый кусочек металла. Последний голос командира, последний сигнал перед тишиной. И где-то впереди, за иллюминатором, медленно вращаясь, приближалась тёмная, мёртвая сторона планеты, на которой не было ни одного огня — и которая, он это знал теперь наверняка, ждала его.