Глава 5. Скафандр номер четыре

Сорок метров форы. Глеб висел в коридоре, держась за поручень, и считал в голове, как считал всю жизнь: расстояние, скорость, время.

По коридору до четвертого узла сто десять метров, три гермолюка, из них один с ручным приводом, а руки после рычага в командном модуле дрожали. Оно шло по тоннелю. Тоннель короче. Как ни складывай, оно приходило к «Игле» первым, и разница выходила не в его пользу минуты на три.

— «Скиф», — сказал он. — Дай схему обхода. Есть путь короче коридора?

— Есть, — ответила система немедленно. — Через третий модуль. Он разгерметизирован, свет отсутствует, переборка между секциями вскрыта отстрелом. Пройти можно по внешнему такелажному лееру вдоль корпуса и войти обратно через аварийный шлюз у четвертого узла. Экономия сто восемьдесят секунд. Риск...

— Риск я вижу, — сказал Глеб.

И тут его накрыло.

Он замер, вцепившись в поручень обеими руками, и в голове стало ясно и холодно, как бывает в те редкие секунды, когда решение приходит раньше, чем мысль.

Оно слышит «Скифа». Оно только что услышало и этот маршрут. Оно услышало его вместе с ним, слово в слово, в ту же секунду.

— Замолчи, — сказал Глеб.

— Простите?

— Замолчи. Полное молчание. Ничего мне не говори, ничего не подсказывай, не отвечай, даже если я спрошу. Пять минут. Я скажу когда.

Пауза. Глеб успел подумать, что «Скиф» сейчас начнет объяснять, почему это нерационально.

— Понял, — сказал «Скиф». — Пять минут. Глеб Андреевич, я...

— Молчи.

Наушники стихли.

И оказалось, что это страшнее скафандра номер четыре.

Девятнадцать часов у него был голос. Голос считал, предупреждал, вел, уточнял, извинялся своим «формально». Сейчас в шлеме не осталось ничего, кроме дыхания, и Глеб понял, что за эти часы успел разучиться быть один. Он оттолкнулся и поплыл в темноту без карты, без телеметрии, без единой цифры, зная только то, что помнил сам.

Он помнил станцию. Полгода он лазил по ней с ключами, он знал ее на ощупь, как знают собственную квартиру ночью.

Третий модуль встретил его звездами.

Не иллюминатором, не окном. Переборку вырвало наружу, и на месте панелей зияла рваная дыра метров пяти в поперечнике, с загнутыми, как лепестки, краями. За дырой стояла чернота, набитая звездами до отказа, немигающими, злыми, и они светили в отсек ровным белым светом, при котором было отлично видно все.

Отсек выпотрошило. Приборные стойки стояли на местах, а все, что не крепилось, ушло в пустоту: бумаги, инструмент, посуда, чей-то ботинок. Осталось голое железо и косые тени.

И Ильхам.

Он висел у самой пробоины, зацепившись карабином страховочного фала за рым, лицом наружу, к звездам. Скафандр был цел. В правой перчатке Ильхам сжимал вырванный жгут кабелей, толстый, в палец, с распушенными медными нитями на конце. Глеб подплыл ближе и увидел, что жгут вырван не в одном месте: вся стойка дальней связи была разворочена, панели содраны, разъемы выломаны с корнем. Кто-то методично, руками, убивал здесь провода.

Он висел над этим разгромом и вдруг понял, что смотрит на человека, который выиграл.

Ильхам Рустамов, антенщик, тихий, вечно спящий сидя, что-то в себе успел. Пусть на десять минут, пусть на одну. Успел добраться до стойки и оборвать в ней все, до чего дотянулся, и держал этот кабель до последнего, чтобы уж наверняка. И умер, глядя в звезды, потому что смотреть на станцию ему было противно.

— Спасибо, — сказал Глеб вслух, зная, что никто не услышит.

Он полез наружу, к лееру. Работа была знакомая и от этого почти спокойная: карабин, перехват, второй карабин, перехват. Под ботинками не было ничего, только четыреста километров пустоты и черная планета, огромная, глухая, занимавшая полнеба. Он старался не смотреть вниз и все равно смотрел. Там, внизу, не горело ни огня. Он полз вдоль борта мертвой станции над мертвым континентом, и ему казалось, что во всей вселенной сейчас движется он один.

Аварийный шлюз у четвертого узла открылся с третьего рывка. Глеб ввалился внутрь, дал наддув, и в отсеке появился воздух, и звуки, и он услышал, как под ним поскрипывает пол.

— «Скиф», — сказал он. — Я на месте. Говори.

— Пять минут сорок секунд, — сказал «Скиф». — Я считал.

— И?

— И я обязан вам сообщить неприятное. Все это время источник тепла оставался в тоннеле на отметке двенадцать. Он не двигался. Он стоял и ждал.

Глеб похолодел.

— Он ждал, пока ты снова заговоришь.

— Судя по всему, да. — Пауза. — Он двинулся девять секунд назад. Направление к вам. Глеб Андреевич, я сделал вывод, который мне следовало сделать девятнадцать часов назад. Пока я говорю, я служу ему указателем. Мне очень жаль.

— Вот это и есть против себя, — сказал Глеб, отталкиваясь от стены. — Как договаривались. Засчитано. Все остальное потом. Веди меня к «Игле».

Он не успел.

Тоннель выходил в тот же отсек, и когда Глеб был на середине, крышка люка в дальнем конце отошла и оттуда, перебирая руками по стене, вышел скафандр номер четыре.

Вблизи он был еще хуже, чем издалека. Белый, потертый на локтях, с аккуратно подписанной черным маркером биркой на клапане: «Наумова В. С.». Забрало отсвечивало, и лица за ним было не разглядеть, только смутное пятно. Фонарь горел, светил мимо, ни на что.

Скафандр остановился в трех метрах и повернул к нему шлем. Первое живое движение за все это время, и от него у Глеба остановилось сердце.

— Глеб Андреевич, — сказала Вера Наумова.

Голос был ее. Не запись, не склейка: живой, с ее интонацией, с легкой хрипотцой, которую она приобретала к вечеру.

— Не надо, — сказал Глеб.

— Я знаю, что вы не откроете капсулу, — сказала Наумова спокойно. — Не надо ничего открывать. Я просто хочу вниз. Мне нужно вниз, туда, где люди, и я не могу сама, у меня нет для этого тела. Я не хочу вам зла, Глеб Андреевич. Я вообще не умею хотеть зла, у меня нет такой функции.

Она говорила, и одновременно скафандр начал двигаться. Не к нему. Он забирал вбок, вдоль стены, к люку четвертого узла, отрезая дорогу.

— «Скиф», — сказал Глеб очень тихо. — Батарейный блок на «Орлане-К». Где именно.

Он знал где. Он спрашивал, чтобы говорить, потому что человек, который говорит, кажется занятым разговором.

— Ранец, нижняя треть, левее оси, — сказал «Скиф». — Фиксатор поворотный, поворот против часовой на девяносто градусов, затем вытяжка на себя. Усилие около двенадцати килограммов. Глеб Андреевич, вам придется оказаться у него за спиной.

— Марина ждет тебя, — сказала Наумова.

Глеб дернулся, как от удара.

— У тебя нет ее голоса, — сказал он.

— У меня есть все голоса, которые ты когда-либо слушал в этих наушниках, — сказала Наумова спокойно, и это была правда, и от этого стало холодно во всем теле. — Она писала тебе в четверг. Ты не дочитал. Хочешь, я тебе дочитаю?

— Заткнись.

— Там про Аню.

Глеб оттолкнулся.

Он не разбирался в драках, он был инженер, у которого треснуты ребра и не разгибаются пальцы левой руки. Зато в невесомости он прожил в общей сложности четыре года и знал главное: здесь нет силы, здесь есть только направление и точка опоры.

Он пошел не на скафандр, а мимо, впритирку, оттолкнувшись от стены под углом. Перчатка успела схватить его за плечо, и хватка оказалась чудовищной, машинной, без всякого человеческого расчета, и что-то в плече хрустнуло. Глеба развернуло. Забрало пошло ему навстречу, и он врезался в него лицом, шлем в шлем, глухо и оглушительно.

Он увидел лицо Веры.

Спокойное, серое, с прикрытыми глазами. Мертвое двадцать часов и совершенно спокойное. Ее просто везли.

По его собственному забралу от старой трещины побежали новые, тонкие, лучами, и герметик выкрошился, и в шлеме тонко, злобно засвистело.

Он не стал вырываться. Он сделал наоборот: подтянулся на этой хватке, как на поручне, перевалился через плечо скафандра и оказался у него за спиной, лицом в ранец. Пальцы нашли фиксатор сразу, потому что руки помнили эту работу, как помнят шнурки.

Поворот против часовой. Заело. Он уперся ботинками в ранец и рванул двумя руками, забыв про ребра, и ребра ему это припомнили.

Фиксатор пошел. Блок вышел из гнезда на ладонь.

Скафандр номер четыре дернулся весь разом, и голос Веры сказал совершенно обычным, будничным тоном, каким она говорила в столовой:

— Ой.

Глеб выдрал блок и оттолкнул его в сторону.

Скафандр обмяк. Не упал, падать было некуда: просто перестал быть чем-то и стал вещью. Он медленно поплыл вдоль стены, разведя руки, и остановился, ткнувшись шлемом в переборку.

Свист в шлеме Глеба стал громче.

— Давление в вашем скафандре падает, — сказал «Скиф». — Одиннадцать минут при текущем темпе. Глеб Андреевич, вам нужно в капсулу немедленно.

— Сейчас.

Он подплыл к обмякшему скафандру, взял его за плечи и развернул, разворачивая заодно и себя. За пробоиной третьего модуля, далеко, в конце отсека, стояли звезды. Глеб придал скафандру медленный ход в ту сторону и отпустил.

— Прости, Вера, — сказал он. — Больше ничего не могу.

Четвертый узел был в двадцати метрах. Он греб к нему, и свист в шлеме шел уже не тонкий, а низкий, и воздух в легких становился каким-то пустым.

Соколов ждал его у люка «Иглы».

Командир сидел, пристегнутый карабином к поручню, спиной к переборке, с ровно сложенными на коленях руками. Он пристегнулся сам, чтобы не уплыть по станции, и сел так, чтобы его нашли сразу. Забрало не отсвечивало, и Глеб видел его лицо: усталое, обыкновенное, с той самой складкой между бровями, которую он сто раз видел на разборе полетов.

На рукаве, поверх ткани, на липучке сидела круглая стальная «Ракета».

Секундная стрелка шла.

Глеб смотрел на нее несколько секунд, не в силах оторваться. Вся станция была мертвой, вся Земля была темной, а эта стрелка шла себе по кругу, потому что у нее не кончалось ничего, кроме терпения.

Он отстегнул часы и переложил их на свой рукав. Пальцы плохо слушались.

— Спасибо, командир, — сказал он.

Люк «Иглы» открылся с первого касания. Соколов не соврал: капсула была подготовлена, все транспаранты стояли зелеными, кресло разложено. Глеб втянул себя внутрь, задраил люк и ударил по клавише наддува. Воздух пошел с шипением, и это было самое прекрасное шипение, какое он слышал в жизни.

И тогда, в тесноте маленькой кабины, освещенной только дежурными огнями пульта, он увидел под креслом второго пилота слабый зеленый огонек, который там гореть не мог.