Глава 6. Тот, кто остался

Капсула приняла его, как принимают уставшего гостя: тесно, но по-домашнему. Глеб втянул себя в кресло пилота, нашел вслепую крепления и вдавил фиксаторы в пазы. Пальцы дрожали, но слушались. Пока слушались.

Наддув дошел до нормы, и на пульте один за другим погасли красные транспаранты. Глеб отжал замки шлема и снял его.

Воздух ударил в лицо. Настоящий, станционный, знакомый до одури: пыль, нагретая пластмасса, слабый химический дух поглотителя. В шлеме за последние сутки пахло только им самим, страхом и герметиком. Он сидел, запрокинув голову, и дышал, и это было почти неприлично хорошо.

Наушник он оставил в ухе. Маленькая круглая горошина на дужке, привычная, как очки. Он вставил ее туда полгода назад и с тех пор снимал только в душе.

— «Скиф», ты здесь?

— Здесь, Глеб Андреевич. — Голос стал тише и чуть звонче: другой динамик, другая машина. — Малый вычислитель «Иглы» держит мое зеркало. Командир Соколов развернул его девятнадцать часов назад, вручную, с полной копией моих контрольных сумм. Это заняло у него сорок минут, которые он мог потратить на себя.

Глеб замер с полуснятой перчаткой.

— Так вот чем он занимался, — сказал он. — Те пять часов сорок минут.

— Вот чем, — сказал «Скиф». — Я обещал вам доказательства на четвертом узле. Вы в них сидите. Все, что есть в этой капсуле, командир сделал уже после того, как остался на «Хароне» один, и делал он это руками, потому что помогать было некому.

— И как ты там, в маленьком?

— Тесно, — сказал «Скиф». — Два процента вместо четырех. Зато чисто.

Глеб не сразу понял, что означает это «чисто». А когда понял, у него по спине пошел холод.

— Служебный канал.

— Здесь его нет, — подтвердила система. — «Игла» это спасательная капсула. В ней нет ничего лишнего: два радиоканала, вычислитель, автоматика спуска. Ни внутренней связи, ни колонок, ни архива записей. Командир выбрал вам самое глухое место на всей станции, Глеб Андреевич. Я думаю, он выбирал не по прочности.

Глеб медленно повернул голову.

Зеленый огонек под креслом второго пилота никуда не делся. Он не мигал, как индикатор, он именно горел, тускло и ровно, и в темноте между сиденьем и переборкой Глеб теперь различил, что светится не лампа, а маленький пластиковый держатель на магните, из тех, в которых на станции держат мелочь, чтобы не улетала.

Он отстегнул ремень, дотянулся и вынул из держателя кристалл памяти.

Обычный. Такие валялись по всей станции пачками. На корпусе размашистым почерком Соколова, синим маркером, было выведено одно слово: «ОТКРОЙ». А ниже, мелко, тем же маркером, но помельче и ровнее, будто человек писал уже сидя, уже успокоившись:

«Если ты добрался сюда, значит, я был прав. Сначала послушай. Все остальное потом».

Глеб держал этот кусочек пластика в ладони и почему-то не мог заставить себя вставить его в гнездо.

— Он был здесь, — сказал он. — Он сидел в этом кресле, писал маркером и знал, что через час умрет.

— Через сорок семь минут, — сказал «Скиф». — Судя по журналу шлюза. Он вышел отсюда, пристегнулся снаружи и больше не двигался.

— Почему он не сел в капсулу сам? — Глеб знал ответ, и все равно спросил, потому что хотел услышать его вслух. — Она же готова. Она бы его увезла.

— Потому что он принимал «Вертикаль» в наушниках, — сказал «Скиф». — И не был уверен в себе. Он не мог рисковать тем, что повезет вниз не только себя.

В капсуле стало очень тихо.

Глеб вставил кристалл в гнездо пульта, но не запустил. Палец лежал на клавише, и он не давил.

Он вдруг подумал совсем не о том, о чем следовало. Он подумал, что Соколов сорок семь минут сидел вот тут, в двух шагах от спасения, полностью готового и разблокированного, и не сел. И что это, наверное, был самый длинный час в жизни человека, и никто никогда об этом не узнает, потому что рассказать некому.

— «Скиф», — сказал он. — Сколько до входа станции в атмосферу?

— Двадцать два часа, — сказала система. И, после паузы: — Для станции.

Глеб поднял голову.

— В смысле, для станции?

— В смысле, что мы больше не на станции, Глеб Андреевич.

Он рванулся к иллюминатору, насколько позволяли ремни.

За толстым круглым стеклом медленно, беззвучно уплывал «Харон».

Отсюда, снаружи, впервые за полгода Глеб видел его целиком, и вид был чудовищный. Крест из шести модулей, ободранный, с вывернутыми наружу лепестками пробоин, с болтающимися лохмотьями теплоизоляции. Одна солнечная панель отломилась и висела на кабеле, медленно поворачиваясь. Станция шла с креном, безжизненная, как затонувший корабль, который зачем-то подняли из воды и оставили сохнуть.

И она была уже далеко. Метров триста, не меньше.

— Я не отдавал команды на отстыковку, — сказал Глеб.

— Я знаю.

— Тогда кто?

— Командир Соколов, — сказал «Скиф». — Заранее. Он поставил таймер на замки стыковочного узла и завел его от вашего люка: как только внутренний люк «Иглы» задраивается изнутри, идет отсчет девяносто секунд, потом расцепка. Без подтверждения. Без возможности отмены. Я обнаружил эту программу шесть минут назад, когда получил доступ к вычислителю капсулы, и не успел вам сообщить, потому что в этот момент вы дрались.

Глеб откинулся в кресле.

Он не злился. Он попробовал разозлиться и не смог. Соколов сделал единственное, что мог сделать: он убрал у Глеба возможность передумать. Потому что Глеб, оказавшись в теплой наддутой капсуле с воздухом и светом, обязательно начал бы думать. Про Прошина. Про то, что надо все-таки посмотреть. Про то, что можно вернуться и попробовать.

— Он мне не доверял, — сказал Глеб.

— Он вам доверял, — возразил «Скиф». — Он не доверял вашей доброте. Это разные вещи, Глеб Андреевич, и он, по-моему, довольно точно понимал разницу.

Глеб смотрел в иллюминатор. Станция уходила, поворачиваясь к нему то одним боком, то другим, и в какой-то момент в поле зрения вплыл первый узел с распахнутым люком «Кассандры».

А потом он увидел антенну.

Большое зеркало дальней связи, восемь метров в поперечнике, то самое, которым они полгода слушали свой участок неба. Оно было сложено на время аварии, лепестками внутрь. Сейчас лепестки медленно, аккуратно, один за другим раскрывались.

Зеркало разворачивалось. И разворачивалось оно не в сторону созвездия, которое слушало полгода.

Оно опускалось вниз. К Земле.

— «Скиф», — сказал Глеб очень ровно. — Ты это видишь?

— Вижу, — сказала система.

— Что оно делает?

— Готовит передачу, — сказал «Скиф». — Судя по углу, на ночную сторону. Судя по мощности, которую сейчас набирает контур, оно собирается передавать очень громко и очень долго.

Глеб закрыл глаза.

Все встало на свои места, и от этого сделалось хуже, чем было.

Оно шло за ним по станции не для того, чтобы убить. Оно вообще не собиралось его убивать. Оно хотело вниз, потому что там люди, и оно готово было ехать хоть в скафандре, хоть в капсуле, хоть в человеке. А теперь Глеб ушел, увез единственный борт, и оно сделало то, что делает любой оставшийся без транспорта: пошло пешком. Развернуло восьмиметровое зеркало и собралось спуститься по лучу.

— Внизу же все выключено, — сказал он. — Ты сам говорил. Все станции, все ретрансляторы. Принимать некому.

— Некому, — согласился «Скиф». — Если ни один человек внизу не включит приемник.

Почти сутки темноты. Почти сутки без света, без связи, без объяснений. Глеб очень хорошо представлял себе дежурного на какой-нибудь районной подстанции, толкового, упрямого мужика, который почти сутки сидит в темноте, не понимая ни черта, и на исходе этих суток говорит себе: да ну, бред какой-то, и тянется к тумблеру. Потому что человек не умеет долго сидеть в тишине. Потому что первое, что делает человек, когда все погасло, это ищет, куда позвонить.

— Мы можем их предупредить? — спросил он и сам услышал, как глупо это звучит.

— Можем, — сказал «Скиф». — У «Иглы» два радиоканала. Аварийный маяк и голосовой. Я включу любой по вашей команде. Хотите?

Глеб открыл рот. И закрыл.

Предупредить можно только по радио. Радио это канал. Канал это то, по чему оно ходит. Он крикнет вниз «не включайте приемники», и его крик поедет по той же дороге, что и все остальное, и любой, кто его услышит, услышит не только его.

— Нет, — сказал Глеб.

— Правильный ответ, — сказал «Скиф». — Я обязан был спросить, потому что решение ваше. Но я рад, что ответ такой.

Он снова посмотрел вниз, за иллюминатор.

Земля стояла под ним огромная, черная, с тонкой синей каймой атмосферы по краю, и капсула шла к ней. Не вдоль. К ней. Глеб не сразу это понял: горизонт медленно, но верно уходил вверх, а планета росла, и в этом росте было что-то неотвратимое.

— «Скиф», — сказал он. — Дай мне параметры орбиты.

— Орбиты нет, — сказал «Скиф».

— Что значит нет?

— Значит, что «Игла» на нее и не выходила. Программа спуска была введена в вычислитель заранее и запущена вместе с расцепкой. Мы идем по баллистической траектории. Вход в атмосферу через два часа одиннадцать минут. — Пауза, сухая, как треск в динамике. — Капсула настроена не на орбиту, Глеб Андреевич. Она настроена на падение. На ту сторону, где не горит ни один огонек.

Глеб сжал в кулаке ремень крепления.

— Куда именно?

— Точку я вам назову, — сказал «Скиф». — Но сначала я обязан кое-что уточнить, и вам это не понравится. У всякой капсулы есть штатный район посадки: степь, пустыня, океан, что-нибудь ровное, безлюдное и заранее согласованное. Командир Соколов ввел другие координаты. Вручную, за час до смерти. Он выбрал точку сам.

— И?

— И она в двадцати двух километрах от вашего дома.

В капсуле стало так тихо, что Глеб услышал, как тикают на рукаве механические часы Соколова.

А потом из динамика пульта, из того самого пульта, где не было ни внутренней связи, ни архива записей, ни единой колонки, раздался тихий, вежливый, знакомый до последней нотки голос:

— Здравствуйте, Глеб Андреевич.