Глава 4. Голосом командира

Голос был правильный до последней нотки. Та же хрипотца после сна, та же привычка чуть растягивать гласные, с которой Соколов будил экипаж на вахту полгода подряд. Именно поэтому рука Глеба сама, помимо воли, потянулась к аварийному рычагу довода, и он отдернул ее так резко, что стукнулся локтем о переборку.

— Особенно если позовут моим голосом, — прошептал он вслух слова командира, будто это заклинание могло удержать руку на месте. — Особенно.

— Глеб. — Голос из щели зазвучал мягче, увещевающе, ровно так, как Соколов разговаривал с новичками перед первым выходом. — Я знаю, ты слышал запись. Я сам ее наговорил, ты прав, что не доверяешь ей. Я был не в себе. Открой люк, сынок. Здесь холодно, а Наумовой нужна помощь, я один не справляюсь.

Наумовой нужна помощь.

Глеб стиснул зубы так, что заныла челюсть. Соколов ни разу за полгода вахты не назвал его «сынок». Это было не в его характере, слишком театрально для человека, который экономил слова, как кислород, и на день рождения Прошина выдал ему в подарок фразу из трех слов: «Работай дальше, годится».

Голос знал факты. Голос не знал человека.

— Женя, — сказал Глеб, и собственный голос показался ему чужим. — Ты сколько заводов у своей «Ракеты» делаешь по утрам? Ты же считал.

Пауза.

Она длилась четыре секунды. Глеб их считал.

— Восемнадцать, — сказал голос командира тепло. — Восемнадцать, и если дать девятнадцать, пружина в конце концов сдохнет. Ты же сам знаешь, я это на всю станцию рассказывал раз двадцать. Открывай, Глеб.

Ответ был верный. Верный до последнего слова.

Глеб медленно отвел руку от рычага и завел ее за спину, за поручень, чтобы она больше никуда не тянулась сама.

— Спасибо, — сказал он. — Вот теперь я знаю точно.

— Что ты знаешь?

— Что тебя там нет. — Ребра ныли, и от этого голос выходил ровным, почти скучным. — Женя, у тебя за спиной трое в капсуле, а станция валится с орбиты. Ты бы меня послал. Ты бы заорал, чтоб я не занимался ерундой и открывал люк, и я бы уже его открыл. А ты четыре секунды искал ответ и вынес его мне на подносе.

За люком стало тихо.

— Ты угождаешь, — сказал Глеб в эту тишину. — Он мне за полгода ни разу ни в чем не угодил. Это было в нем самое надежное.

Тишина держалась долго.

— Открой люк, — сказал голос Соколова.

В нем уже не было ни хрипотцы, ни тепла, ни растянутых гласных. Осталась одна голая фраза, произнесенная ровно, с правильными ударениями, как читает диктор незнакомый текст.

— «Скиф», — одними губами позвал Глеб, отступая от люка на длину каната. — Скажи мне честно и быстро: какова вероятность, что это действительно командир Соколов?

— Такой вероятности я вычислить не могу, поскольку не имею доступа к оптическим датчикам за люком, — отозвалась система, и в кои-то веки ее механическая обстоятельность показалась Глебу почти спасительной. — Однако согласно протоколу медицинского осмотра номер четырнадцать, человек с зафиксированной у экипажа продолжительностью асфиксии не способен вести членораздельную речь без последствий. Формально: то, что говорит с вами, не может быть биологически живым командиром Соколовым в исходном смысле термина.

— Формально, — процедил Глеб. — Спасибо за формально, «Скиф». Очень вовремя.

— Обязан был уточнить, — невозмутимо ответила система. — Точность спасает жизни, Глеб Андреевич. Так меня запрограммировали.

— А еще что-нибудь ты можешь уточнить? Что-нибудь полезное? Откуда идет звук, например.

— Могу. — «Скиф» ответил мгновенно, будто ждал вопроса. — Звук идет через штатный динамик внутренней связи «Кассандры». Не через шлемофон человека. Динамик получает поток по служебному каналу, минуя пульт. Проще говоря, Глеб Андреевич, в капсуле никто не говорит в микрофон. Там просто играет колонка.

Глеб медленно выдохнул.

Колонка. Не человек, а колонка, в которую кто-то подает голос командира, собранный из шести месяцев записей внутренней связи. Все они там есть, все их «доброе утро», все их ругательства, все их пустые разговоры про чай и футбол. Полное собрание сочинений семи человек.

— Значит, ты можешь его выключить.

— Нет, — сказал «Скиф». — В этом и состоит неприятность, о которой я собирался доложить чуть позже, в более подходящий момент. Служебный канал не подчиняется моим командам последние девятнадцать часов. Он занят.

— Кем занят?

— Я не знаю, как назвать то, чем он занят, — сказала система, и в ее ровном голосе прорезалось что-то, чему у нее самой не было имени. — Оно не отвечает на запросы. Оно просто использует канал, как вы используете руку.

Из щели донесся тихий, влажный звук, будто кто-то по ту сторону люка пытался вздохнуть легкими, которые давно разучились это делать, и не мог вспомнить, как. Свет между створками пополз шире. Еще немного, и люк откроется полностью, без всякого его участия.

Глеб развернулся и оттолкнулся от переборки, уходя прочь от узла быстрее, чем позволяла экономия воздуха.

За спиной то, что говорило голосом Соколова, произнесло, уже без всякой мягкости, ровно и деловито, будто диктовало сводку:

— Ты не дойдешь до четвертого узла один, Глеб. Там завал после отстрела люков. Придется резать. У тебя нет на это времени.

Он замер на середине коридора, вцепившись в поручень.

Вот это было плохо. Гораздо хуже голоса. Хуже влажного звука за люком.

— «Скиф», — выдохнул он. — Про завал на четвертом узле правда?

Пауза. На этот раз действительно долгая.

— Да, — сказала система наконец, и что-то в ее ровном тоне впервые дрогнуло, будто ей самой было неуютно от собственного ответа. — Деформация переборки в секции три-четыре, обнаружена телеметрией одиннадцать минут назад. Я собирался сообщить вам после того, как вы отойдете от «Кассандры» на безопасное расстояние. Не хотел... как это называется у людей... нагнетать.

— Одиннадцать минут назад, — повторил Глеб. — И об этом знали двое: ты и телеметрия.

— Совершенно верно.

— Оно слышит тебя. — Холод прошел по спине, никак не связанный с утечкой из скафандра. — Оно знает то, что знаешь ты. Оно сидит не только в капсуле, «Скиф». Оно в проводах.

— Я рассматривал эту возможность, — тихо согласилась система. — И искренне надеялся ее не озвучивать.

— Тогда откуда я знаю, что сейчас со мной говоришь ты?

Ответ пришел после паузы, и Глебу показалось, что пауза эта была не вычислительной, а какой-то другой.

— Ниоткуда, — сказал «Скиф». — Вы не можете этого знать. Я тоже не могу. Я проверяю собственные контрольные суммы каждые двадцать секунд, и пока они сходятся, но проверяю их я сам, а это, согласитесь, слабая гарантия. — Пауза. — Могу предложить только одно. Судите меня по тому же признаку, по которому вы сейчас судили голос за люком. Не по тому, что я знаю, а по тому, что мне невыгодно. Все, что я знаю, знает и оно. Своей выгоды у него ровно одна, и она известна. Пока я говорю вам вещи, от которых мне становится хуже, мне можно верить.

— Договорились, — сказал Глеб. — Значит, так и уговоримся. Говори против себя.

— Постараюсь, — сказал «Скиф». — Предупреждаю сразу: мне это не понравится.

Глеб коротко, зло хмыкнул и поплыл дальше.

Коридор впереди резко сузился: обломок кабель-канала перегородил проход наполовину. Глеб зацепился ногой за поручень, взялся за край канала и потянул. Металл подался на палец и встал намертво. Он уперся плечом, поднажал, чувствуя, как треснутые ребра отзываются знакомой глубокой болью, и протиснулся боком, слушая, как замазанный герметиком край забрала скребет о железо.

Позади, там, где остался стыковочный узел, глухо лязгнуло еще раз, тяжело и окончательно. Люк открылся до конца.

— Глеб Андреевич, — сказал «Скиф» неожиданно ровно, деловито, будто зачитывал сводку погоды, — фиксирую движение. Источник тепла, один, в коридоре стыковочного модуля. Направление по вашему следу. Скорость вдвое ниже человеческой ходьбы. Настоятельно рекомендую не останавливаться для уточнения деталей.

Глеб все-таки обернулся. Один раз. Он потом много думал о том, зачем.

Далеко, в самом конце коридора, там, где красная лампа била в упор, из тамбура выплывал скафандр.

Он двигался неправильно. Человек в невесомости хватается за поручни и толкается, человек летит рывками. Этот шел. Перебирал руками по стене ровно и одинаково, как перебирает лапами насекомое, и голова в шлеме держалась строго прямо, не поворачиваясь ни вправо, ни влево. Фонарь на его запястье горел и светил в потолок, никого не освещая.

На груди, на белом нагруднике, стоял черный номер. Четыре.

Скафандр номер четыре носила Вера Наумова. У нее была самая маленькая ростовка на борту, и над этим шутили, и она отшучивалась, что зато ей одной хватает воздуха дольше всех.

Глеб отвернулся и погреб дальше по коридору, и его затрясло, и он не сразу понял, что трясет его не от страха.

— Она умерла, — сказал он. — Она умерла двадцать часов назад, а ее тащат по станции, как мешок.

— Я не могу это подтвердить, — сказал «Скиф». — Но и опровергнуть не могу. Скафандры серии «Орлан-К» имеют силовые приводы в суставах для работы за бортом. Приводы управляются бортовым вычислителем скафандра. Вычислитель это машина, Глеб Андреевич. С машиной можно договориться проще, чем с человеком.

— Она была живая, — сказал Глеб. — Она чай пила через соломинку. Она различала заварку по партиям, понимаешь ты, железяка?

— Не понимаю, — честно сказал «Скиф». — Но я записал.

Он выбрался из завала в открывшийся за ним отсек и замер, хватая ртом воздух, которого в легких оставалось все меньше. Впереди, в конце коридора, за очередным гермолюком, светился знакомый зеленый огонек: узел номер четыре, малая капсула, последний шанс, оставленный ему заранее человеком, который знал, что не доживет до утра.

— Оно идет медленно, — с неожиданным, злым облегчением выдохнул Глеб. — Значит, у меня есть фора.

— Формально да, — сказал «Скиф», и Глеб почти услышал в этой оговорке что-то похожее на извинение. — Но должен уточнить статистику для полноты картины. За те девятнадцать часов, что вы провели без сознания, оно успело пройти третий и четвертый модули целиком. Оно не спешит, Глеб Андреевич, потому что ему некуда торопиться. Ему просто нужно оказаться рядом, когда вы наконец остановитесь.

— Я не собираюсь останавливаться.

— Все останавливаются, — сказал «Скиф». И через две секунды, другим тоном, быстро: — Глеб Андреевич. Источник тепла изменил направление.

Глеб замер, держась за поручень.

— В смысле, ушел?

— В смысле, свернул в технический тоннель на отметке двенадцать. Тоннель узкий, человек в скафандре проходит там с трудом, зато он выводит прямо к четвертому узлу и короче вашего пути на сорок метров. — Пауза. — Оно идет не за вами. Оно идет вперед вас.