Глава 6. Восемь утра без кофе

Я не спала почти ничего. Лежала в темноте своей съёмной квартиры — пятнадцать минут пешком от отеля, третий этаж, окно во двор — и смотрела в потолок, слушала, как за стеной у соседей работает телевизор. Там шло какое-то ночное шоу, смеялась студия.

В четыре я встала и сделала чай. В пять — попыталась лечь снова. В половину седьмого сдалась окончательно и начала одеваться.

Нина перехватила меня у входа в отель — маленькая, быстрая, в своей вечной красной помаде, с бумажным стаканом кофе в каждой руке.

— Держи, — сказала она, вручая мне один. — Ты выглядишь как человек, которого переехал трамвай и сдал назад.

— Спасибо, — сказала я. — Очень точно.

— Это он? — Нина кивнула в сторону лифтовой зоны. — Громов?

— Нина.

— Я просто спрашиваю. Потому что вчера ты выбежала из бара с таким лицом, что я думала — вызывать скорую или полицию. Потом думала — может, обе сразу.

Я почти улыбнулась. Нина умела это — вытащить улыбку даже тогда, когда улыбаться совершенно незачем. За это я её и терпела, хотя она знала обо мне больше, чем мне было бы комфортно.

— Я поднимаюсь к нему, — сказала я. — Он позвал.

— Он позвал, — повторила Нина с такой интонацией, как будто это была цитата из плохого сериала. — А ты идёшь. Конечно.

— Нина, не начинай.

— Я не начинаю, я продолжаю. — Она взяла меня за руку. — Соня. Ты пять лет сюда не возвращалась, из-за него в том числе. Ты построила здесь жизнь — почти нормальную. Этот человек — что он тебе сказал? Что подумает и вызовет утром?

— Примерно так.

— И ты идёшь.

— Я иду.

Нина отпустила мою руку. Посмотрела на меня долго, сделала глоток кофе.

— Ладно. Иди. Но телефон держи разряженным, чтобы не было соблазна смотреть на время каждые две минуты.

Я уже заходила в лифт, когда она крикнула вслед:

— И Соня! Если он снова скажет что-то холодное и непонятное — просто уйди. Ты уже отдала ему больше, чем должна была!

Двери закрылись.

Седьмой этаж. Коридор. Дверь в конце.

Я постучала. На этот раз — по-другому. Два удара, уверенных. Пришла. Открывай.

Данила открыл почти сразу — как будто стоял у двери. На нём снова были джинсы и свитер, но другой — серый, тонкой вязки. Без очков. На столе стоял поднос из ресторана: кофейник, два стакана сока, что-то накрытое серебряной крышкой.

— Заказал на двоих, — сказал он. — Заходи.

Я зашла. Стул у стола он отодвинул для меня — не демонстративно, просто сделал это, как привычку. Я забыла, что он так делал всегда. Мелкие вещи — они самые жестокие.

Мы сели. Он налил кофе, потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня — открыто, без того барьера, что был вчера вечером.

— Я не спал, — сказал он. — Почти.

— Я тоже.

— Я думал о том, что ты сказала. И о том, что написала мать. — Он сделал паузу. — Она просила у тебя прощения, знаешь? В этом письме. Написала, что понимает теперь, что ошиблась. Что испугалась за меня и сделала то, что сделала. И что не уверена, простил ли бы я её, если бы знал.

Я ничего не сказала.

— Я бы простил, — сказал он просто. — Она всегда слишком за меня боялась. Это была её форма любви — убирать всё, что казалось ей опасным. — Он поднял взгляд. — Только ты не была опасной, Соня. Ты была единственным, ради чего я работал.

Вот этого я не ожидала. Совсем. Я ожидала холод — его фирменный, которым он умел держать людей на расстоянии. Ожидала вопросы, острые и неудобные. Не это.

— Данила, — начала я.

— Я не закончил, — перебил он, но без резкости. — Я злился на тебя пять лет. Ты знаешь? Каждый день что-то — злость. Потом злость на себя, потому что не понимал, что сделал не так. Потом снова на тебя. Это было очень... продуктивно. — Последнее слово он произнёс с лёгкой горчинкой, и я поняла, что это его способ говорить о боли, не называя её болью.

— Мне жаль, — сказала я.

— Не надо мне жалеть. Я не за этим тебя позвал. — Он взял свой стакан сока, повертел в руках, поставил. — Я хочу понять одно. Не то, почему ты ушла — это я уже понял, более или менее. Я хочу понять: если бы матери не было в этой истории, если бы только ты и я — ты бы осталась?

Тишина.

Я смотрела на свой кофе. Чашка была белая с тонким золотым ободком — стандартная отельная посуда, которую я сама заказывала в каталоге полтора года назад.

— Да, — сказала я наконец. — Я бы осталась. Я очень хотела остаться.

Что-то в его лице изменилось. Не внешне — он не улыбнулся, не расслабился демонстративно. Но что-то внутри, за глазами — как будто что-то очень напряжённое медленно отпустило.

Мы молчали какое-то время. В окне был мартовский Петербург — серый, влажный, почти красивый.

— Артём тебя нашёл, — сказал Данила. Не вопрос.

— Вчера в переулке. Ты его попросил?

— Нет. Артём делает что хочет — ты же его знаешь. Он, вероятно, решил помочь по-своему. — Пауза. — Что он сказал?

— Что ты понимаешь. И что это страшнее, чем злость.

Данила негромко хмыкнул. Почти улыбка — та самая, которую я помнила. Одна сторона рта. Редкая.

— Умный чёрт, — сказал он.

— Данила. Что теперь?

Он посмотрел на меня прямо. Долго.

— Я не знаю, — сказал он наконец — и это было самое честное, что я от него слышала. — Я приехал сюда с одним планом. Услышать. Разобраться. Может, закрыть это всё. — Он сделал паузу. — Только проблема в том, что я приехал — и увидел тебя у стойки. И понял, что никакого «закрыть» не существует. Вообще.

Сердце ударило резко — раз, и ещё раз.

— У меня здесь жизнь, — сказала я тихо. — Работа. Нина. Своя квартира.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты живёшь в Москве.

— Знаю и это.

— Данила.

— Соня.

Мы смотрели друг на друга, и я не знала, смеяться или плакать — потому что в этих двух именах, сказанных вот так, друг за другом, было больше, чем в любом объяснении.

Его телефон завибрировал на столе. Он бросил взгляд — поморщился чуть, как бывает, когда видишь звонок, который нельзя не принять.

— Одну секунду, — сказал он. Встал, отошёл к окну, ответил вполголоса.

Я слышала отдельные слова: «договор», «сегодня», «пришли документы». Работа. Его всегдашняя работа.

Но пока он говорил — я увидела, что на столе рядом с подносом лежит конверт. Маленький, белый. Тот самый. И он был не запечатан.

Данила говорил по телефону, стоя спиной ко мне. Письмо матери лежало в полуметре от моей руки.

Я не взяла его. Но я поняла, что внутри могло быть что-то ещё — что-то, о чём Артём не сказал. Что-то, чего не знала даже я.

Данила обернулся — телефон уже убирал в карман.

— Извини, — сказал он. — Мне нужно съездить на один час. Переговоры перенесли на утро. — Он посмотрел на меня. — Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Вопрос был простой. Ответ — нет.

— Не знаю, — сказала я честно.

Он кивнул. Ни упрёка, ни давления.

— Тогда я оставлю дверь открытой, — сказал он. — На случай, если решишь.

Он ушёл. Дверь за ним — не захлопнул. Действительно оставил приоткрытой на несколько сантиметров.

Я сидела в тишине чужого номера, с чашкой остывающего кофе, и смотрела на белый конверт. И думала о том, что внутри него — слова женщины, которую я когда-то ненавидела и которая, оказывается, под конец жалела о том, что сделала.

Я встала. Взяла пальто. И вместо того, чтобы выйти — подошла к столу. Взяла конверт. Достала письмо.

Прочитала первую строчку — и поняла, что уходить сегодня я не смогу.