Глава 6. Восемь утра без кофе

Я не спала почти ничего. Лежала в темноте своей съемной квартиры – пятнадцать минут пешком от отеля, третий этаж, окно во двор – и смотрела в потолок, слушала, как за стеной у соседей работает телевизор. Там шло какое-то ночное шоу, смеялась студия.

В четыре я встала и сделала чай. В пять – попыталась лечь снова. В половину седьмого сдалась окончательно и начала одеваться.

Нина перехватила меня у входа в отель – маленькая, быстрая, в своей вечной красной помаде, с бумажным стаканом кофе в каждой руке.

– Держи, – сказала она, вручая мне один. – Ты выглядишь как человек, которого переехал трамвай и сдал назад.

– Спасибо, – сказала я. – Очень точно.

– Это он? – Нина кивнула в сторону лифтовой зоны. – Громов?

– Нина.

– Я просто спрашиваю. Потому что вчера ты выбежала из бара с таким лицом, что я думала – вызывать скорую или полицию. Потом думала – может, обе сразу.

Я почти улыбнулась. Нина умела это – вытащить улыбку даже тогда, когда улыбаться совершенно незачем. За это я ее и терпела, хотя она знала обо мне больше, чем мне было бы комфортно.

– Я поднимаюсь к нему, – сказала я. – Он позвал.

– Он позвал, – повторила Нина с такой интонацией, как будто это была цитата из плохого сериала. – А ты идешь. Конечно.

– Нина, не начинай.

– Я не начинаю, я продолжаю. – Она взяла меня за руку. – Соня. Ты пять лет сюда не возвращалась, из-за него в том числе. Ты построила здесь жизнь – почти нормальную. Этот человек – что он тебе сказал? Что подумает и вызовет утром?

– Примерно так.

– И ты идешь.

– Я иду.

Нина отпустила мою руку. Посмотрела на меня долго, сделала глоток кофе.

– Ладно. Иди. Но телефон держи разряженным, чтобы не было соблазна смотреть на время каждые две минуты.

Я уже заходила в лифт, когда она крикнула вслед:

– И Соня! Если он снова скажет что-то холодное и непонятное – просто уйди. Ты уже отдала ему больше, чем должна была!

Двери закрылись.

Седьмой этаж. Коридор. Дверь в конце.

Я постучала. На этот раз – по-другому. Два удара, уверенных. Пришла. Открывай.

Данила открыл почти сразу – как будто стоял у двери. На нем снова были джинсы и свитер, но другой – серый, тонкой вязки. Без очков. На столе стоял поднос из ресторана: кофейник, два стакана сока, что-то накрытое серебряной крышкой.

– Заказал на двоих, – сказал он. – Заходи.

Я зашла. Стул у стола он отодвинул для меня – не демонстративно, просто сделал это, как привычку. Я забыла, что он так делал всегда. Мелкие вещи – они самые жестокие.

Мы сели. Он налил кофе, потом откинулся на спинку кресла и посмотрел на меня – открыто, без того барьера, что был вчера вечером.

– Я не спал, – сказал он. – Почти.

– Я тоже.

– Я думал о том, что ты сказала. И о том, что написала мать. – Он сделал паузу. – Она просила у тебя прощения, знаешь? В этом письме. Написала, что понимает теперь, что ошиблась. Что испугалась за меня и сделала то, что сделала. И что не уверена, простил ли бы я ее, если бы знал.

Я ничего не сказала.

– Я бы простил, – сказал он просто. – Она всегда слишком за меня боялась. Это была ее форма любви – убирать все, что казалось ей опасным. – Он поднял взгляд. – Только ты не была опасной, Соня. Ты была единственным, ради чего я работал.

Вот этого я не ожидала. Совсем. Я ожидала холод – его фирменный, которым он умел держать людей на расстоянии. Ожидала вопросы, острые и неудобные. Не это.

– Данила, – начала я.

– Я не закончил, – перебил он, но без резкости. – Я злился на тебя пять лет. Ты знаешь? Каждый день что-то – злость. Потом злость на себя, потому что не понимал, что сделал не так. Потом снова на тебя. Это было очень... продуктивно. – Последнее слово он произнес с легкой горчинкой, и я поняла, что это его способ говорить о боли, не называя ее болью.

– Мне жаль, – сказала я.

– Не надо мне жалеть. Я не за этим тебя позвал. – Он взял свой стакан сока, повертел в руках, поставил. – Я хочу понять одно. Не то, почему ты ушла – это я уже понял, более или менее. Я хочу понять: если бы матери не было в этой истории, если бы только ты и я – ты бы осталась?

Тишина.

Я смотрела на свой кофе. Чашка была белая с тонким золотым ободком – стандартная отельная посуда, которую я сама заказывала в каталоге полтора года назад.

– Да, – сказала я наконец. – Я бы осталась. Я очень хотела остаться.

Что-то в его лице изменилось. Не внешне – он не улыбнулся, не расслабился демонстративно. Но что-то внутри, за глазами – как будто что-то очень напряженное медленно отпустило.

Мы молчали какое-то время. В окне был мартовский Петербург – серый, влажный, почти красивый.

– Артем тебя нашел, – сказал Данила. Не вопрос.

– Вчера в переулке. Ты его попросил?

– Нет. Артем делает что хочет – ты же его знаешь. Он, вероятно, решил помочь по-своему. – Пауза. – Что он сказал?

– Что ты понимаешь. И что это страшнее, чем злость.

Данила негромко хмыкнул. Почти улыбка – та самая, которую я помнила. Одна сторона рта. Редкая.

– Умный черт, – сказал он.

– Данила. Что теперь?

Он посмотрел на меня прямо. Долго.

– Я не знаю, – сказал он наконец – и это было самое честное, что я от него слышала. – Я приехал сюда с одним планом. Услышать. Разобраться. Может, закрыть это все. – Он сделал паузу. – Только проблема в том, что я приехал – и увидел тебя у стойки. И понял, что никакого «закрыть» не существует. Вообще.

Сердце ударило резко – раз, и еще раз.

– У меня здесь жизнь, – сказала я тихо. – Работа. Нина. Своя квартира.

– Я знаю, – сказал он.

– Ты живешь в Москве.

– Знаю и это.

– Данила.

– Соня.

Мы смотрели друг на друга, и я не знала, смеяться или плакать – потому что в этих двух именах, сказанных вот так, друг за другом, было больше, чем в любом объяснении.

Его телефон завибрировал на столе. Он бросил взгляд – поморщился чуть, как бывает, когда видишь звонок, который нельзя не принять.

– Одну секунду, – сказал он. Встал, отошел к окну, ответил вполголоса.

Я слышала отдельные слова: «договор», «сегодня», «пришли документы». Работа. Его всегдашняя работа.

Но пока он говорил – я увидела, что на столе рядом с подносом лежит конверт. Маленький, белый. Тот самый. И он был не запечатан.

Данила говорил по телефону, стоя спиной ко мне. Письмо матери лежало в полуметре от моей руки.

Я не взяла его. Но я поняла, что внутри могло быть что-то еще – что-то, о чем Артем не сказал. Что-то, чего не знала даже я.

Данила обернулся – телефон уже убирал в карман.

– Извини, – сказал он. – Мне нужно съездить на один час. Переговоры перенесли на утро. – Он посмотрел на меня. – Ты будешь здесь, когда я вернусь?

Вопрос был простой. Ответ – нет.

– Не знаю, – сказала я честно.

Он кивнул. Ни упрека, ни давления.

– Тогда я оставлю дверь открытой, – сказал он. – На случай, если решишь.

Он ушел. Дверь за ним – не захлопнул. Действительно оставил приоткрытой на несколько сантиметров.

Я сидела в тишине чужого номера, с чашкой остывающего кофе, и смотрела на белый конверт. И думала о том, что внутри него – слова женщины, которую я когда-то ненавидела и которая, оказывается, под конец жалела о том, что сделала.

Я встала. Взяла пальто. И вместо того, чтобы выйти – подошла к столу. Взяла конверт. Достала письмо.

Прочитала первую строчку – и поняла, что уходить сегодня я не смогу.