Глава 5. Седьмой этаж

В лифте я поняла, что делаю ошибку. Это осознание пришло где-то между третьим и четвёртым этажом — чёткое, холодное, как удар кубиком льда по затылку. Ошибку. Ту самую, которую совершают все героини тех романов, что я читала в поездах и смеялась над ними: идут к мужчине без приглашения, без плана, с трясущимися руками и полным ртом непроизнесённых слов.

Лифт открылся на седьмом.

Я вышла.

Коридор был тихий — отель хороший, стены держат звук. На ковровой дорожке цвета тёмного вина мои каблуки замолчали. Семьсот двенадцатый был в конце, у окна. Я шла медленно, считала двери, и с каждым шагом сердце стучало всё громче, как будто компенсировало тишину снаружи.

Остановилась перед дверью.

За ней — полоска света под порогом. Не спит.

Я подняла руку и постучала. Три коротких удара — так, как стучат люди, которые ещё не решили, хотят ли они, чтобы им открыли.

Тишина. Потом шаги — неторопливые, уверенные. Его шаги, я узнала их сразу, хотя пять лет прошло. Память тела помнит то, что голова пытается забыть.

Дверь открылась.

Данила стоял в дверях в тёмно-синем свитере и джинсах, без пиджака, с очками на носу — я никогда не видела его в очках раньше, это было что-то новое и одновременно такое домашнее, что у меня перехватило горло. Телефон был в руке. Он смотрел на меня без удивления — совсем без удивления, как будто ждал.

— Соня, — сказал он.

— Я знаю, что ты прочитал письмо, — сказала я. Прямо. Без предисловий. Потому что если начну с предисловий — сломаюсь.

Он молчал секунду. Потом отступил в сторону, давая мне пройти.

Номер был обычный, деловой — такие снимают люди, которые приезжают работать. Ноутбук на столе, открытый, на экране какая-то таблица. Две пустые кофейные чашки. Пиджак на спинке кресла. На подоконнике — стакан с водой и маленький белый конверт, я узнала его сразу: такие конверты были у Светланы Борисовны в ящике письменного стола, она ими пользовалась всю жизнь.

Значит, взял с собой. Значит, читал не раз.

— Садись, — сказал Данила. Не предложение — скорее разрешение. Он прошёл к окну, скрестил руки на груди, встал так, чтобы между нами было пространство. Привычная позиция — я помнила её. Он так стоял всегда, когда разговор мог стать опасным.

— Я не буду садиться, — сказала я. — Это займёт не так много времени.

— Соня.

— Дай мне сказать.

Он кивнул. Снял очки, положил на подоконник рядом с конвертом.

Я сделала вдох.

— Я была беременна. Ты не знал — я узнала, когда ты уехал в командировку, ты помнишь, тогда был Петербург, три дня. Я сидела в ванной с тестом и думала, что мир перевернулся. Мне было двадцать четыре. Нам обоим. И я знала — ты помнишь, как мы разговаривали тогда зимой? О детях, о времени, о том, что ещё рано. Я боялась, что ты скажешь, что рано. И что я не смогу остаться после этого.

Данила не пошевелился. Стоял у окна, смотрел на меня, и лицо у него было таким — я не могла прочитать его. Пять лет назад я умела. Сейчас — нет.

— Твоя мать позвонила на следующий день, — продолжила я. — Я не знаю, как она узнала. Наверное, почувствовала — она умела это, ты знаешь. Она приехала. Мы долго разговаривали. И она... — я замолчала, потому что это была самая тяжёлая часть. — Она попросила меня уехать. Данила. Не прогнала — попросила. Объяснила. У тебя тогда была та сделка, помнишь? Три года работы, всё на кону. Она считала, что беременность, внезапная, некстати — это сломает тебя. Что ты возьмёшь на себя всё и потеряешь то, что строил.

— И ты согласилась, — сказал он. Голос был ровный. Слишком ровный.

— Я согласилась, — повторила я. — Мне было страшно и одиноко и... да. Я согласилась. Она дала мне деньги. Я уехала в Нижний. Я потеряла ребёнка на третьем месяце. Сама, без тебя, в чужой больнице.

Тишина в номере стала плотной, почти осязаемой.

— Потом я не вернулась, потому что уже не знала — как. Что говорить. Что правда уже настолько большая, что любой разговор будет катастрофой. И я просто... осталась там. Потом здесь.

Данила медленно отошёл от окна. Прошёл мимо меня — близко, так, что я почувствовала запах его одеколона, тот же самый, пять лет прошло, а он тот же — и сел на край кровати. Опустил лицо в ладони.

— Данила, — сказала я тихо.

— Молчи, — сказал он. Не грубо. Просто — молчи.

Я молчала. Минуту. Может, две.

Потом он поднял голову. И я увидела в его лице что-то такое, чего не ожидала. Не злость. Не холодность. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание острее, чем от любого скандала.

— Почему ты не позвонила мне тогда из больницы? — спросил он. — Просто позвонила бы — и всё. Всё остальное можно было разобрать. Всё.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что ответа у меня не было. Настоящего ответа не было — был страх, было одиночество, была усталость от уже принятого решения. Но это не ответ.

— Я не знаю, — сказала я честно. — Наверное, боялась, что ты приедешь — и я не смогу тебя отпустить снова.

Он смотрел на меня долго. Потом встал, прошёл к столу, открыл ноутбук — и закрыл снова сразу же, без смысла, просто чтобы сделать какое-то движение.

— Мне нужно подумать, — сказал он наконец.

— Конечно, — сказала я и пошла к двери.

— Соня.

Я остановилась, не оборачиваясь.

— Завтра в восемь утра. Не в ресторане. Здесь.

Я не ответила. Вышла в коридор. Дверь закрылась за мной — тихо, без хлопка. Хуже, чем с хлопком.

В лифте я обнаружила, что всё это время сжимала в кармане визитку Артёма — скомканную, влажную от дождя. Я разжала кулак и посмотрела на неё. Номер размылся.

Мне больше не нужен был посредник. Это уже началось.