Глава 5. Седьмой этаж

В лифте я поняла, что делаю ошибку. Это осознание пришло где-то между третьим и четвертым этажом – четкое, холодное, как удар кубиком льда по затылку. Ошибку. Ту самую, которую совершают все героини тех романов, что я читала в поездах и смеялась над ними: идут к мужчине без приглашения, без плана, с трясущимися руками и полным ртом непроизнесенных слов.

Лифт открылся на седьмом.

Я вышла.

Коридор был тихий – отель хороший, стены держат звук. На ковровой дорожке цвета темного вина мои каблуки замолчали. Семьсот двенадцатый был в конце, у окна. Я шла медленно, считала двери, и с каждым шагом сердце стучало все громче, как будто компенсировало тишину снаружи.

Остановилась перед дверью.

За ней – полоска света под порогом. Не спит.

Я подняла руку и постучала. Три коротких удара – так, как стучат люди, которые еще не решили, хотят ли они, чтобы им открыли.

Тишина. Потом шаги – неторопливые, уверенные. Его шаги, я узнала их сразу, хотя пять лет прошло. Память тела помнит то, что голова пытается забыть.

Дверь открылась.

Данила стоял в дверях в темно-синем свитере и джинсах, без пиджака, с очками на носу – я никогда не видела его в очках раньше, это было что-то новое и одновременно такое домашнее, что у меня перехватило горло. Телефон был в руке. Он смотрел на меня без удивления – совсем без удивления, как будто ждал.

– Соня, – сказал он.

– Я знаю, что ты прочитал письмо, – сказала я. Прямо. Без предисловий. Потому что если начну с предисловий – сломаюсь.

Он молчал секунду. Потом отступил в сторону, давая мне пройти.

Номер был обычный, деловой – такие снимают люди, которые приезжают работать. Ноутбук на столе, открытый, на экране какая-то таблица. Две пустые кофейные чашки. Пиджак на спинке кресла. На подоконнике – стакан с водой и маленький белый конверт, я узнала его сразу: такие конверты были у Светланы Борисовны в ящике письменного стола, она ими пользовалась всю жизнь.

Значит, взял с собой. Значит, читал не раз.

– Садись, – сказал Данила. Не предложение – скорее разрешение. Он прошел к окну, скрестил руки на груди, встал так, чтобы между нами было пространство. Привычная позиция – я помнила ее. Он так стоял всегда, когда разговор мог стать опасным.

– Я не буду садиться, – сказала я. – Это займет не так много времени.

– Соня.

– Дай мне сказать.

Он кивнул. Снял очки, положил на подоконник рядом с конвертом.

Я сделала вдох.

– Я была беременна. Ты не знал – я узнала, когда ты уехал в командировку, ты помнишь, тогда был Петербург, три дня. Я сидела в ванной с тестом и думала, что мир перевернулся. Мне было двадцать четыре. Нам обоим. И я знала – ты помнишь, как мы разговаривали тогда зимой? О детях, о времени, о том, что еще рано. Я боялась, что ты скажешь, что рано. И что я не смогу остаться после этого.

Данила не пошевелился. Стоял у окна, смотрел на меня, и лицо у него было таким – я не могла прочитать его. Пять лет назад я умела. Сейчас – нет.

– Твоя мать позвонила на следующий день, – продолжила я. – Я не знаю, как она узнала. Наверное, почувствовала – она умела это, ты знаешь. Она приехала. Мы долго разговаривали. И она... – я замолчала, потому что это была самая тяжелая часть. – Она попросила меня уехать. Данила. Не прогнала – попросила. Объяснила. У тебя тогда была та сделка, помнишь? Три года работы, все на кону. Она считала, что беременность, внезапная, некстати – это сломает тебя. Что ты возьмешь на себя все и потеряешь то, что строил.

– И ты согласилась, – сказал он. Голос был ровный. Слишком ровный.

– Я согласилась, – повторила я. – Мне было страшно и одиноко и... да. Я согласилась. Она дала мне деньги. Я уехала в Нижний. Я потеряла ребенка на третьем месяце. Сама, без тебя, в чужой больнице.

Тишина в номере стала плотной, почти осязаемой.

– Потом я не вернулась, потому что уже не знала – как. Что говорить. Что правда уже настолько большая, что любой разговор будет катастрофой. И я просто... осталась там. Потом здесь.

Данила медленно отошел от окна. Прошел мимо меня – близко, так, что я почувствовала запах его одеколона, тот же самый, пять лет прошло, а он тот же – и сел на край кровати. Опустил лицо в ладони.

– Данила, – сказала я тихо.

– Молчи, – сказал он. Не грубо. Просто – молчи.

Я молчала. Минуту. Может, две.

Потом он поднял голову. И я увидела в его лице что-то такое, чего не ожидала. Не злость. Не холодность. Что-то, от чего у меня перехватило дыхание острее, чем от любого скандала.

– Почему ты не позвонила мне тогда из больницы? – спросил он. – Просто позвонила бы – и все. Все остальное можно было разобрать. Все.

Я открыла рот. Закрыла. Потому что ответа у меня не было. Настоящего ответа не было – был страх, было одиночество, была усталость от уже принятого решения. Но это не ответ.

– Я не знаю, – сказала я честно. – Наверное, боялась, что ты приедешь – и я не смогу тебя отпустить снова.

Он смотрел на меня долго. Потом встал, прошел к столу, открыл ноутбук – и закрыл снова сразу же, без смысла, просто чтобы сделать какое-то движение.

– Мне нужно подумать, – сказал он наконец.

– Конечно, – сказала я и пошла к двери.

– Соня.

Я остановилась, не оборачиваясь.

– Завтра в восемь утра. Не в ресторане. Здесь.

Я не ответила. Вышла в коридор. Дверь закрылась за мной – тихо, без хлопка. Хуже, чем с хлопком.

В лифте я обнаружила, что все это время сжимала в кармане визитку Артема – скомканную, влажную от дождя. Я разжала кулак и посмотрела на нее. Номер размылся.

Мне больше не нужен был посредник. Это уже началось.