Глава 3. Семь вечера в баре

Я не собиралась приходить.

Это было твёрдое решение, принятое во вторник утром, пока я пила кофе и смотрела в окно на серый декабрьский двор. Разумное, взрослое, защищающее меня решение. Данила Громов — это закрытая дверь. Я ушла. Всё.

В половину седьмого вечера я стояла перед зеркалом в раздевалке и застёгивала серое платье.

Я ненавидела себя за это платье. Оно было старым — ещё с тех времён, когда я работала в Москве и иногда ходила в приличные места. Тонкая шерсть, чуть выше колена, никаких украшений. Я надела его не потому, что хотела произвести впечатление. Я надела его потому, что это было единственное, что не кричало «я специально оделась для встречи с тобой».

Хотя именно это и было правдой.

Бар на первом этаже назывался «Полночь» — это решение прошлого управляющего, которое я считала претенциозным, но клиенты любили. Низкий свет, деревянные панели, узкие диваны вдоль стен. В среду вечером он был почти пустым: пара у окна, мужчина с ноутбуком у барной стойки, и — в дальнем углу — Данила.

Он уже был здесь. Конечно, был. Данила никогда не опаздывал — я помнила это тоже, среди прочих мелочей, которые составляли образ человека, которого я старательно пять лет разбирала по кирпичику, чтобы он стал просто воспоминанием.

На столе перед ним стояли два бокала. Красное вино.

Я остановилась в двух шагах.

— Ты заказал вино? — спросила я.

— Ты пьёшь красное, — сказал он. — Каберне.

— Пять лет прошло. Вкусы меняются.

— Меняются?

Я села напротив. Взяла бокал — не потому что хотела, а потому что нужно было что-то делать с руками.

— Каберне, — сказала я.

Уголок его рта дрогнул. Это почти не было улыбкой — просто микродвижение, которое я когда-то умела читать.

— Ты пришла, — сказал он.

— Очевидно.

— Я не был уверен.

— Ты выглядел уверенным.

— Я всегда выгляжу уверенным, — сказал он. — Ты это знаешь.

Да. Я знала. Именно это когда-то меня завораживало — эта непробиваемость, эта способность стоять в любой ситуации так, словно земля под ним не шатается. Я думала, что за этим что-то есть. Может быть, и было.

— Зачем ты здесь, Данила? — спросила я напрямую. — Настоящий ответ, не «деловая поездка».

Он смотрел на меня секунду, потом сделал глоток вина.

— Я узнал, где ты работаешь, восемь месяцев назад. Случайно — общий знакомый упомянул. Я перенёс переговоры сюда специально.

— Восемь месяцев, — повторила я медленно. — Ты знал восемь месяцев и только сейчас приехал.

— Мне нужно было решить, нужно ли это вообще.

— И ты решил.

— Да.

Это сидело между нами как что-то тяжёлое. Я смотрела на него и думала: сколько раз за эти восемь месяцев он брался за телефон и убирал его обратно. Сколько раз представлял эту встречу. Планировал что сказать.

Данила всегда планировал. Это был его способ существования в мире.

— Хорошо, — сказала я. — Ты хочешь знать зачем. Значит, говори сначала ты. Что ты помнишь про тот день.

Он чуть сощурился.

— Зачем?

— Потому что я хочу знать, с какой версией мне придётся работать.

Это было грубовато. Но честно. Он это оценил — или принял, во всяком случае.

— Я вернулся из командировки. — Голос ровный, фактический. — Тебя не было дома. Вещи — часть вещей — исчезли. Ключи остались на столе. Записки не было. Телефон ты сбросила на следующий день, когда я позвонил. Потом — ничего.

— Всё правильно.

— Версий у меня было несколько, — продолжил он. — Самая логичная: другой мужчина. Но тогда бы ты оставила записку — ты никогда не уходила от конфликта молча.

Это тоже было точно. Я всегда шла на конфликт. До определённого момента.

— Значит, не другой мужчина, — сказал он. — Значит, что-то, чего ты мне не хотела говорить. И что-то настолько серьёзное, что ты решила исчезнуть вместо разговора. — Пауза. — Соня. Мне нужно знать, что это было.

Я держала бокал. За окном шёл снег — первый настоящий снег этой зимы, тяжёлые хлопья прямо за стеклом. Красиво. Я сосредоточилась на снеге, потому что нужно было на чём-то сосредоточиться.

— Данила. То, что я скажу — это изменит то, как ты смотришь на те два года. На всё, что было между нами.

— Я это понимаю.

— Ты не можешь не злиться.

— Я злюсь уже пять лет, — сказал он тихо. — Хуже вряд ли станет.

Я подняла взгляд. Впервые за этот вечер — по-настоящему подняла, без попытки сразу опустить обратно.

Он выглядел старше. Чуть жёстче вокруг глаз, морщина между бровями, которой раньше не было. Пять лет — это пять лет. Мы оба изменились. Только я успела к этому привыкнуть, а он — нет, раз он сидит здесь.

— Тогда слушай, — сказала я.

И именно в этот момент зазвонил его телефон.

Он посмотрел на экран. Что-то в его лице изменилось — очень быстро, на долю секунды — и он сказал:

— Мне нужно ответить. Одну минуту.

Встал и отошёл к дальней стене. Я слышала только отдельные слова — «завтра», «контракт», «не менять условия». Рабочий звонок. Ничего особенного.

Но пока он стоял там, ко мне подошёл бармен и тихо сказал:

— Извините. Вы — Соня Ларина?

— Да.

— Вам просили передать. — Он положил на стол сложенный листок. — Женщина оставила час назад. Сказала: если вы придёте сюда вечером.

Я взяла листок. Развернула.

Там было написано три слова. Почерк незнакомый, торопливый.

«Он всё знает».

У меня перехватило дыхание. Я подняла взгляд — Данила заканчивал разговор, оборачивался. Я сжала листок в кулаке.

«Он всё знает».

Но этого не могло быть. Потому что то, что я скрывала — знали только двое. Я. И человек, которого больше нет в живых.

Данила сел обратно. Посмотрел на меня.

— Прости. Ты говорила.

— Да, — сказала я.

Голос у меня был совершенно ровным. Это меня даже удивило.

— Я говорила, что это сложно объяснить. — Я встала. — Данила, мне нужно время. До завтра.

Он смотрел на меня. Долго. Читал лицо — как всегда умел.

— Что-то случилось, — сказал он. Не вопрос.

— Нет. Просто мне нужно время. — Я взяла сумку. — До завтра.

Я шла к выходу, и спина у меня горела от его взгляда. За стеклом всё так же падал снег — красивый, тяжёлый, равнодушный.

В кулаке я сжимала записку.

Кто-то знал, что Данила здесь. Кто-то знал, что я приду в этот бар. И кто-то хотел, чтобы я испугалась прежде, чем успею что-либо сказать.

Значит, это только начало. И правда, которую я пять лет берегла от Данилы, может выйти наружу без моего участия — в чужой версии, с чужим смыслом.

Мне нужно было рассказать ему первой. Раньше, чем это сделает кто-то другой.

Только теперь я не знала — успею ли.