Глава 3. Семь вечера в баре

Я не собиралась приходить.

Это было твердое решение, принятое во вторник утром, пока я пила кофе и смотрела в окно на серый декабрьский двор. Разумное, взрослое, защищающее меня решение. Данила Громов – это закрытая дверь. Я ушла. Все.

В половину седьмого вечера я стояла перед зеркалом в раздевалке и застегивала серое платье.

Я ненавидела себя за это платье. Оно было старым – еще с тех времен, когда я работала в Москве и иногда ходила в приличные места. Тонкая шерсть, чуть выше колена, никаких украшений. Я надела его не потому, что хотела произвести впечатление. Я надела его потому, что это было единственное, что не кричало «я специально оделась для встречи с тобой».

Хотя именно это и было правдой.

Бар на первом этаже назывался «Полночь» – это решение прошлого управляющего, которое я считала претенциозным, но клиенты любили. Низкий свет, деревянные панели, узкие диваны вдоль стен. В среду вечером он был почти пустым: пара у окна, мужчина с ноутбуком у барной стойки, и – в дальнем углу – Данила.

Он уже был здесь. Конечно, был. Данила никогда не опаздывал – я помнила это тоже, среди прочих мелочей, которые составляли образ человека, которого я старательно пять лет разбирала по кирпичику, чтобы он стал просто воспоминанием.

На столе перед ним стояли два бокала. Красное вино.

Я остановилась в двух шагах.

– Ты заказал вино? – спросила я.

– Ты пьешь красное, – сказал он. – Каберне.

– Пять лет прошло. Вкусы меняются.

– Меняются?

Я села напротив. Взяла бокал – не потому что хотела, а потому что нужно было что-то делать с руками.

– Каберне, – сказала я.

Уголок его рта дрогнул. Это почти не было улыбкой – просто микродвижение, которое я когда-то умела читать.

– Ты пришла, – сказал он.

– Очевидно.

– Я не был уверен.

– Ты выглядел уверенным.

– Я всегда выгляжу уверенным, – сказал он. – Ты это знаешь.

Да. Я знала. Именно это когда-то меня завораживало – эта непробиваемость, эта способность стоять в любой ситуации так, словно земля под ним не шатается. Я думала, что за этим что-то есть. Может быть, и было.

– Зачем ты здесь, Данила? – спросила я напрямую. – Настоящий ответ, не «деловая поездка».

Он смотрел на меня секунду, потом сделал глоток вина.

– Я узнал, где ты работаешь, восемь месяцев назад. Случайно – общий знакомый упомянул. Я перенес переговоры сюда специально.

– Восемь месяцев, – повторила я медленно. – Ты знал восемь месяцев и только сейчас приехал.

– Мне нужно было решить, нужно ли это вообще.

– И ты решил.

– Да.

Это сидело между нами как что-то тяжелое. Я смотрела на него и думала: сколько раз за эти восемь месяцев он брался за телефон и убирал его обратно. Сколько раз представлял эту встречу. Планировал что сказать.

Данила всегда планировал. Это был его способ существования в мире.

– Хорошо, – сказала я. – Ты хочешь знать зачем. Значит, говори сначала ты. Что ты помнишь про тот день.

Он чуть сощурился.

– Зачем?

– Потому что я хочу знать, с какой версией мне придется работать.

Это было грубовато. Но честно. Он это оценил – или принял, во всяком случае.

– Я вернулся из командировки. – Голос ровный, фактический. – Тебя не было дома. Вещи – часть вещей – исчезли. Ключи остались на столе. Записки не было. Телефон ты сбросила на следующий день, когда я позвонил. Потом – ничего.

– Все правильно.

– Версий у меня было несколько, – продолжил он. – Самая логичная: другой мужчина. Но тогда бы ты оставила записку – ты никогда не уходила от конфликта молча.

Это тоже было точно. Я всегда шла на конфликт. До определенного момента.

– Значит, не другой мужчина, – сказал он. – Значит, что-то, чего ты мне не хотела говорить. И что-то настолько серьезное, что ты решила исчезнуть вместо разговора. – Пауза. – Соня. Мне нужно знать, что это было.

Я держала бокал. За окном шел снег – первый настоящий снег этой зимы, тяжелые хлопья прямо за стеклом. Красиво. Я сосредоточилась на снеге, потому что нужно было на чем-то сосредоточиться.

– Данила. То, что я скажу – это изменит то, как ты смотришь на те два года. На все, что было между нами.

– Я это понимаю.

– Ты не можешь не злиться.

– Я злюсь уже пять лет, – сказал он тихо. – Хуже вряд ли станет.

Я подняла взгляд. Впервые за этот вечер – по-настоящему подняла, без попытки сразу опустить обратно.

Он выглядел старше. Чуть жестче вокруг глаз, морщина между бровями, которой раньше не было. Пять лет – это пять лет. Мы оба изменились. Только я успела к этому привыкнуть, а он – нет, раз он сидит здесь.

– Тогда слушай, – сказала я.

И именно в этот момент зазвонил его телефон.

Он посмотрел на экран. Что-то в его лице изменилось – очень быстро, на долю секунды – и он сказал:

– Мне нужно ответить. Одну минуту.

Встал и отошел к дальней стене. Я слышала только отдельные слова – «завтра», «контракт», «не менять условия». Рабочий звонок. Ничего особенного.

Но пока он стоял там, ко мне подошел бармен и тихо сказал:

– Извините. Вы – Соня Ларина?

– Да.

– Вам просили передать. – Он положил на стол сложенный листок. – Женщина оставила час назад. Сказала: если вы придете сюда вечером.

Я взяла листок. Развернула.

Там было написано три слова. Почерк незнакомый, торопливый.

«Он все знает».

У меня перехватило дыхание. Я подняла взгляд – Данила заканчивал разговор, оборачивался. Я сжала листок в кулаке.

«Он все знает».

Но этого не могло быть. Потому что то, что я скрывала – знали только двое. Я. И человек, которого больше нет в живых.

Данила сел обратно. Посмотрел на меня.

– Прости. Ты говорила.

– Да, – сказала я.

Голос у меня был совершенно ровным. Это меня даже удивило.

– Я говорила, что это сложно объяснить. – Я встала. – Данила, мне нужно время. До завтра.

Он смотрел на меня. Долго. Читал лицо – как всегда умел.

– Что-то случилось, – сказал он. Не вопрос.

– Нет. Просто мне нужно время. – Я взяла сумку. – До завтра.

Я шла к выходу, и спина у меня горела от его взгляда. За стеклом все так же падал снег – красивый, тяжелый, равнодушный.

В кулаке я сжимала записку.

Кто-то знал, что Данила здесь. Кто-то знал, что я приду в этот бар. И кто-то хотел, чтобы я испугалась прежде, чем успею что-либо сказать.

Значит, это только начало. И правда, которую я пять лет берегла от Данилы, может выйти наружу без моего участия – в чужой версии, с чужим смыслом.

Мне нужно было рассказать ему первой. Раньше, чем это сделает кто-то другой.

Только теперь я не знала – успею ли.