Глава 4. Записка для двоих

Я выбежала из бара так быстро, что не успела застегнуть пальто. Мартовский воздух ударил в лицо — острый, пахнущий талым снегом и выхлопом с Садовой. Я шла быстро, почти бежала, каблуки стучали по мокрому асфальту, и каждый звук отдавался у меня в висках.

«Он знает всё».

Три слова. Написанные от руки, синей шариковой ручкой на бумажном прямоугольнике — таких барах всегда держат под стойкой для счетов. Почерк был незнакомый. Резкий, угловатый, как у человека, который пишет в спешке или в злости.

Я остановилась у угла — там, где отель упирается в переулок, где вечно пахнет рестораном с третьего этажа. Прислонилась к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось неприлично громко. Почти как пять лет назад, когда я стояла в прихожей его квартиры с сумкой в руках и ключами уже в кармане пальто.

Этот секрет знали двое. Я — и Светлана Борисовна Громова, его мать. Которая умерла восемнадцать месяцев назад. Это написала мне Нина, когда случайно наткнулась в интернете на некролог. Нина и не подозревала, что эта новость — как удар под дых.

Значит, кто-то третий знал. Или Светлана Борисовна успела кому-то рассказать. Или написала. Или оставила письмо.

Я почувствовала, как ноги становятся ватными, и медленно сползла по стене — хорошо, что переулок был пустой, только кот на мусорном баке смотрел на меня с философским равнодушием.

— Красивое падение, — сказал кто-то совсем рядом.

Я подняла голову. У стены напротив стоял мужчина — я знала его. Артём. Артём Сажин, старый приятель Данилы, которого я последний раз видела на той самой вечеринке пять лет назад, за неделю до того, как уехала. Высокий, с вечной насмешкой в серых глазах, со шрамом над бровью, который делал его лицо похожим на черновик чего-то более опасного.

— Артём, — сказала я. Голос вышел глухим.

— Соня, — ответил он с той же интонацией. Как будто мы встретились вчера и не расставались на пять лет.

Он не торопился. Закурил, поднял глаза к небу — там как раз начинал сеять мелкий дождь — и только потом посмотрел на меня.

— Это была твоя записка, — сказала я. Не вопрос. Утверждение.

— Моя, — согласился он, выдыхая дым в сторону. — Считай её предупреждением.

— Предупреждением о чём?

— О том, что Данила нашёл письмо матери. Не сразу — он разбирал её вещи полгода спустя после похорон. Поздно разбирал. Ты знаешь, как он умеет откладывать всё, что больно.

Земля слегка качнулась под ногами. Или это мне показалось.

— Что было в письме? — спросила я, хотя уже знала ответ. Знала, потому что именно я в своё время рассказала Светлане Борисовне. Рассказала, потому что больше было некому, а молчать становилось невозможным.

Артём смотрел на меня долго. Потом бросил недокуренную сигарету в лужу.

— Она написала ему всё, Соня. Про ребёнка. Про то, почему ты уехала. Про то, что попросила тебя уехать — она. Не ты.

Тишина переулка стала вдруг очень громкой.

— Он прочитал это шесть месяцев назад, — продолжил Артём. — И именно тогда начал искать тебя всерьёз. Не просто искать — добиваться. Твоё место работы узнал через Мишу Лаврова, помнишь такого? Он здесь же в отеле бывает — конференции, переговоры. Данила поехал сюда не случайно и не просто так. Он приехал за правдой, которую уже знает наполовину.

Я почувствовала, что снова перестаю дышать — так же, как тогда в прихожей. Только тогда я уходила. Сейчас идти было некуда.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я. — Ты всегда был на его стороне.

Артём усмехнулся. Не насмешливо — почти грустно.

— Я и сейчас на его стороне. Именно поэтому говорю: не жди, пока он сам начнёт разговор. Он умеет строить стены, Соня. Ты же знаешь. Если он почувствует, что ты снова собираешься убегать, он тебя заморозит. Окончательно. И тогда уже не будет ни правды, ни ничего.

Артём достал из кармана визитку — самую обычную, белую, с номером телефона от руки. Положил её на подоконник рядом с моей рукой.

— На случай, если понадобится посредник. Хотя лучше справляйтесь сами.

Он уже уходил, когда я крикнула ему вслед:

— Артём. Он злится?

Артём обернулся. Помолчал секунду.

— Он не злится, Соня. Это было бы проще. Он — понимает. И вот это по-настоящему страшно.

Он свернул за угол. Дождь усилился. Я стояла в переулке, сжимая визитку так, что бумага начала мокнуть, и думала о том, что правда, которую я пять лет берегла как щит, сейчас превращалась в оружие — и я не знала, в чью сторону оно повернётся.

Номер 712 был на седьмом этаже. Лифт поднимался тридцать секунд. Я знала, потому что сама отправляла туда багаж в первый день.

Я посмотрела на часы. Половина девятого вечера.

Данила Громов ещё не ложился спать в половину девятого вечера. Никогда не ложился. Он работал до полуночи — всегда, сколько я его помнила. Ноутбук, кофе, тишина. Иногда музыка — что-то тихое, инструментальное, без слов.

Я убрала визитку в карман и пошла к входу в отель.