ГЛАВА 6. «ПЕРЕД БУРЕЙ» (30 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по голове. Пальцы путаются в моих дурацких колтунах, но не дёргают, а терпеливо распутывают, прядь за прядью. Я не открываю глаза — боюсь спугнуть это мгновение. Внутри ещё тепло от сна, хотя матрас жёсткий, плечо затекло, а под лопаткой что-то давит — наверное, камешек или засохшая грязь. Пахнет им — дымом, кофе и вчерашней кровью. Его кровью. От этой мысли внутри всё сжимается, как пружина, которую пережали.

— Ты притворяешься, — голос низкий, хриплый со сна. — Я вижу по ресницам. Дрожат.

— Не дрожат, — бурчу, не размыкая век. — Это у тебя галлюцинации. Кровопотеря. Тебе бы к врачу, а не ко мне приставать с утра пораньше.

— Ага. Точно, — он усмехается, и я чувствую его дыхание на своей щеке. Тёплое, с мятным оттенком, хотя откуда здесь мята? Мы в заброшенном бункере, вокруг только плесень и крысы. — Тогда почему ты улыбаешься?

Чёрт. Действительно улыбаюсь. И сама не заметила. Губы растянулись сами, как будто кто-то за ниточки дёргает. Открываю глаза — надо же, он прав. Его лицо в сантиметре от моего. Синяки за ночь расцвели — под глазом фиолетово-жёлтый развод, скула распухла, губа разбита и запеклась. На лбу — глубокая царапина, покрытая коростой. Но глаза живые. Смотрят на меня с таким выражением, что внутри всё переворачивается. Словно я — единственное, что имеет значение в этом проклятом мире.

— Выглядишь как после драки с мясорубкой, — говорю. — Мясорубка победила.

— А ты как после того, как мясорубку скормили другой мясорубке, а потом обе переварили. — Он пытается улыбнуться, но морщится — губа трескается, выступает капелька крови, алая на сером фоне. — Мы красивая пара. Нам бы на обложку журнала «Ужасы недели».

— Точно. Ещё бы нас сфотографировали на фоне этого матраса. Хит сезона.

Он смеётся, но сразу хватается за бок — там, где вчера его ударили ногой. Вздыхает, прикрывает глаза. Я сажусь, осматриваю его. При свете фонарика, который мы оставили гореть на полу, вижу всё: рваная рана на плече, мой платок, пропитанный кровью, синяки на рёбрах, ссадины на руках, разбитые костяшки. И он ещё шутит.

— Дай посмотрю, — тянусь к его плечу, к повязке, которая пропиталась насквозь.

— Не надо. Всё нормально.

— Демид, — смотрю на него в упор, не отвожу взгляда. — Дай посмотрю, или я сама сниму повязку. Будет больно. Очень больно. И я не буду извиняться.

Он вздыхает. Покорно поворачивается. Я осторожно отматываю платок. Ткань присохла к ране, приходится отдирать — он шипит, скрежещет зубами, но терпит. Только пальцы сжимаются в кулаки, костяшки белеют. Рана глубокая, но уже не кровоточит. Края тёмно-красные, без гноя — хорошо. Заживёт. Если мы доживём до завтра. Если завтра вообще наступит.

— Тебе повезло, — говорю, доставая из его рюкзака бинты и антисептик. Флакон холодный, пальцы дрожат, когда открываю крышку. — Немного глубже — и задело бы артерию. Ты бы истёк кровью, пока я спала.

— Не истёк бы. — Он смотрит на меня через плечо, пока я обрабатываю рану ватным тампоном. Антисептик шипит, пахнет спиртом и йодом. — Ты бы проснулась. Ты чувствуешь меня, забыла?

Чувствую. И правда чувствую. Его боль отдаётся в моём плече тупой ноющей волной. Когда я касаюсь раны, мне тоже больно. Связь. Которая теперь не разорвётся, даже если мы оба этого захотим. Даже если разбежимся в разные стороны. Даже если один из нас умрёт.

— Дурак, — бормочу, накладывая бинт. Пальцы слушаются плохо, но я стараюсь сделать ровно. — Геройский дурак. Мог бы увернуться.

— А ты дура. Истинная дура. Могла бы не лезть в подвал за стиральным порошком.

— Мне нужно было свежее бельё. Ты представляешь, что творилось в моей корзине?

— Представляю. Поэтому и спас.

Заканчиваю перевязку, прижимаю ладонь к его плечу. Он накрывает мою руку своей. Пальцы горячие, сухие, чуть шершавые. Смотрит на меня серьёзно, без улыбки. В глазах — усталость, боль и что-то ещё. Что-то, от чего внутри разливается тепло.

— Ника, — голос тихий, почти шёпот. — Если сегодня всё пойдёт не так...

— Не начинай, — зажимаю ему рот ладонью. — Не прощайся. Не надо. Это как в плохих фильмах — кто попрощался, тот и погиб. Статистика, блин.

Он целует мою ладонь. Губы сухие, горячие, чуть шершавые от ссадин. Я убираю руку.

— Тогда что мне сказать?

— Скажи, что мы выпьем кофе завтра утром. В моей квартире. Ты будешь варить, я буду жаловаться, что горький. Обычный разговор. Без драм. Без катакомб. Без Захара.

Он молчит. Смотрит долго. Потом кивает.

— Завтра утром. Кофе. Горький. Ты будешь ныть, я буду делать вид, что не слышу. Договорились?

— Договорились, — сжимаю его пальцы. — И никаких «если».

— Никаких.

Я кладу голову ему на плечо (здоровое, левое). Он обнимает меня свободной рукой. В бункере тихо, только капает вода где-то далеко за стеной. Холодно, сыро, пахнет плесенью и мазутом. Но мне тепло. Я закрываю глаза и думаю о завтрашнем кофе. Обычном. Горьком. Который я выпью с ним. Обязательно.

Через час приходит Вера. Не одна — с ней Лис и двое незнакомых мужчин. Я слышу их шаги за минуту до того, как они появляются в проходе — Март обострил слух до звериного. Один низкий, коренастый, с седыми висками и тяжёлой челюстью, похож на барсука. Второй молодой, тощий, весь в татуировках, даже на шее, глаза бегают как у загнанной мыши. Нейтралы, которых Крот обещал. Вера окидывает нас взглядом — оценивает повреждения.

— Живы? — спрашивает сухо, без эмоций. Но в глазах — облегчение.

— Да, — отвечает Демид. Он уже на ногах, хотя вижу — держится через силу. Плечо перевязано, но он двигается осторожно, бережёт правую руку. — У тебя новости?

— Плохие. — Вера достаёт из кармана телефон, показывает сообщение. — Захар перенёс ритуал на час раньше. Начинает в одиннадцать.

— Чёрт. — Демид трёт лицо ладонями, проводит по щетине. — У нас меньше времени. На час меньше.

— Поэтому я привела подкрепление, — Вера кивает на мужчин. — Это Барсук и Шустрый. Бывшие «Северные», сейчас нейтралы. Умеют стрелять и молчать. Проверенные.

Барсук молча кивает. Коротко, по-военному. Глаза спокойные, серые. Шустрый смотрит на меня с любопытством, как на диковинную зверушку.

— Это та самая? — спрашивает, кивая в мою сторону. — Истинная? А выглядит обычной. Я думал, у неё клыки или хвост.

— А ты выглядишь как человек, который хочет получить пулю в лоб, — отвечает Демид, не повышая голоса. Тон спокойный, даже ленивый. Но в нём столько холода, что Шустрый бледнеет и отводит взгляд. — Хочешь проверить?

— Ладно, ладно, — бормочет тот, поднимая руки. — Я просто спросил.

— Прекратите, — Вера хлопает в ладоши. Звук гулкий, отскакивает от стен. — Собрались. Времени в обрез. План такой.

Она расстилает карту на полу — ту самую, с красными и зелёными пятнами. Все садятся вокруг. Я поджимаю ноги — пол холодный, бетонный, холод пробирает даже через джинсы. Демид садится рядом, касается моего плеча. Просто кладёт руку, не прижимая. Но я чувствую — и тепло, и дрожь. Он боится. Так же, как я.

— Захар в соборе, — Вера водит пальцем по карте. Ноготь короткий, без лака. — Алтарь в центре. Вокруг — его люди. Тридцать-сорок человек, точнее не знаю. Мы делимся на две группы.

— Зачем? — спрашиваю. — Почему не пойти всем вместе?

— Потому что тогда нас перебьют всех сразу, — отвечает Лис. Он чистит винтовку, не поднимая головы. Пальцы двигаются привычно, как у механизма. — А так мы отвлечём внимание. Ты и Демид пойдёте через катакомбы. Мы — с парадного входа.

— А если вы не отвлечёте? — голос дрожит, хотя я стараюсь держать его ровно.

— Отвлечём, — Вера смотрит мне в глаза. В её взгляде — сталь. — Даже если ляжем все. Даже если никого не останется. Твоя задача — дойти до алтаря и провести обратный ритуал.

— Я не знаю, как его проводить. Я даже слова не выучила.

— Научишься. — Она протягивает мне листок. Старый, пожелтевший, исписанный маминым почерком. Углы обгорели, края истлели. — Это инструкция. Выучи наизусть. Прямо сейчас.

Я беру листок. Пальцы дрожат, бумага шуршит. Мамины буквы прыгают перед глазами. «Кровь на алтарь. Слова: Астарот, Намалис, Корвус...» Язык незнакомый, гортанный, с шипящими. Я ничего не понимаю.

— Что это за язык?

— Древний. Язык первых хищников, — Вера смотрит на меня. — Ты должна произнести слова точно. Ошибка — смерть.

— Спасибо, обнадёжила.

— Не за что.

Демид заглядывает в листок через моё плечо. Читает, хмурится.

— Слишком сложно для первого раза.

— А кто сказал, что будет легко? — Вера убирает карту. — Ещё вопросы?

— Есть, — Барсук поднимает руку. Ладонь широкая, мозолистая. — А если мы не вернёмся? Кто позаботится о наших семьях? У меня жена и двое детей. Им без меня никак.

— Я позабочусь, — отвечает Демид. — У меня сбережения. И связи. Ваши семьи не будут нуждаться. Обещаю.

Барсук кивает. Шустрый перестаёт ёрзать. Вера поднимается.

— Тогда выступаем через час. Подготовьте оружие. Проверьте аптечки. У кого есть вопросы — задавайте сейчас. Потом будет некогда.

Все расходятся. Демид помогает мне встать. Сжимаю листок в кулаке — он мнётся, но я не разжимаю пальцы.

— Страшно? — спрашивает тихо.

— Безумно, — смотрю на него. — До колик в животе. До дрожи в коленях. А тебе?

— Тоже, — он убирает прядь волос с моего лица, заправляет за ухо. — Но мы сделаем это. Потому что у нас нет выбора.

— Есть. Мы могли бы сбежать. Прямо сейчас. Сесть на поезд и уехать куда-нибудь далеко-далеко.

— И что? Ждать, пока Захар найдёт нас? — Он усмехается, но без веселья. — Он найдёт. Рано или поздно. У него везде глаза и уши. Лучше сегодня. На своих условиях.

— На своих, — повторяю я.

И чувствую, как внутри поднимается что-то тяжёлое, горячее. Не страх. Злость. Глухая, древняя злость. На Захара, на Март, на мать, которая оставила меня с этим наследством. Я не просила быть Истинной. Но раз так — я сделаю. Докажу.

Вера ведёт нас в подсобку. Там на стеллажах разложено оружие. Пистолеты, ножи, ампулы, бронежилеты, гранаты. Пахнет металлом, порохом и чем-то сладковатым — то ли машинным маслом, то ли страхом. Моим страхом. Он липкий, он обволакивает горло, не даёт дышать.

— Выбирай, — Вера показывает на стеллаж.

Я смотрю на оружие и не знаю, что брать. Пистолет тяжёлый, я ни разу не стреляла. Даже в тире не была. Нож — другое дело. Нож я держала. Ножом била. Вчера, в плечо тому хищнику. Кровь брызнула на лицо — тёплая, липкая, с металлическим привкусом. Я до сих пор чувствую её на губах, даже после того, как вытерла.

— Нож, — говорю. — И ещё один нож. На всякий случай.

— Два ножа? — Вера поднимает бровь. — Ты умеешь ими работать?

— Научусь. По ходу.

Вера протягивает два ножа. Один короткий, с чёрной рукояткой, лёгкий, удобный. Второй длиннее, с зазубринами на лезвии — для рваных ран.

— Зачем тебе зазубрины? — спрашивает Лис, отрываясь от своей винтовки.

— Чтобы вытаскивать было больнее, — отвечаю, засовывая ножи за пояс.

Он усмехается. Одобрительно. Впервые за всё время смотрит на меня не как на обузу, а как на равную.

Демид берёт пистолет, проверяет обойму. Пальцы двигаются быстро, привычно, как у человека, который делал это тысячи раз. Я смотрю на его руки и думаю: сколько раз он держал оружие перед боем? И каждый раз думал — последний?

— Надень это, — Вера протягивает мне бронежилет. Тяжёлый, пахнет кожей и чужим потом. На груди — потёртости, царапины, следы от пуль.

— Неудобно, — говорю, застёгивая липучки. Жилет давит на грудь, мешает дышать, трётся о ключицы.

— Привыкнешь, — отвечает Вера. — Или умрёшь. Третьего не дано.

— Оптимистка.

— Реалистка.

Я поправляю лямки. Демид подходит, затягивает потуже. Пальцы скользят по моим рёбрам, задерживаются на талии. На секунду замирает. Я чувствую его дыхание на своей шее — тёплое, ровное.

— Не дыши так глубоко, — говорит тихо. — Иначе стрелять не сможешь.

— Я и не собираюсь стрелять. Я собираюсь резать.

— Тогда режь. Но жилет не снимай. И голову береги.

Он берёт меня за подбородок, поднимает лицо. Смотрит в глаза. В его зрачках — золото. И что-то ещё. Что-то, от чего внутри всё обрывается и падает в пропасть.

— Ты не обязана идти, — шепчет. — Можешь остаться. Я справлюсь сам.

— Справишься? — усмехаюсь. — С тридцатью хищниками? Один? С одной рукой? Ты вообще себя видел?

— Попробую.

— Дурак, — бью его кулаком в грудь, несильно, почти ласково. — Мы идём вместе. Или никак. Я не останусь здесь, в этой дыре, и не буду ждать, принесут ли твой труп.

Он вздыхает. Притягивает меня к себе, целует в макушку. Губы тёплые, сухие. Я утыкаюсь носом ему в шею. Пахнет дымом, кофе и чем-то родным. Домашним. Тем, чего у меня никогда не было.

— Тогда идём, — говорит.

— Идём.

Выходим из подсобки. Вера уже ждёт у входа в катакомбы. Лис проверяет винтовку, дёргает затвор. Барсук и Шустрый застёгивают разгрузки, поправляют броню. Все в чёрном. Все молчат. Только слышно, как бьются сердца — четыре, пять, шесть. Моё — громче всех.

— Идём, — командует Вера.

Дверь открывается. Внутри — темнота. Как в могиле.

Катакомбы встречают нас запахом сырости и смерти. Фонарики выхватывают из темноты стены — каменные, влажные, в каких-то разводах, похожих на кровь. Потолок низкий, приходится наклонять голову, чтобы не стукнуться. Иду третьей — Вера впереди, за ней Демид, потом я, потом Лис с остальными. Сзади кто-то тихо ругается — наступил в лужу.

— Тихо, — шипит Вера. — Здесь могут быть ловушки.

— Какие ловушки? — шепчет Шустрый. Голос дрожит, срывается на фальцет.

— Капканы, ямы, сигнальные маяки. Захар знает, что мы идём. Он готовился.

Смотрю под ноги. Пол скользкий, покрыт какой-то слизью, похожей на сопли. Пахнет гнилью, мышами и чем-то сладковатым, то ли разложением, то ли старыми духами. Я чувствую, как по лицу ползёт паутина — отмахиваюсь, но она липнет к пальцам, тянется за мной.

— Сколько нам ещё? — спрашиваю тихо.

— Половина, — отвечает Вера, не оборачиваясь. Голос глухой, отскакивает от стен.

И тут я слышу. Шаги. Много шагов. Они эхом несутся по коридору, множатся, приближаются. Впереди, за поворотом. Демид замирает, выхватывает пистолет. Вера поднимает руку — стоп. Лис щёлкает затвором.

— Засада, — шепчет Демид.

Из темноты выходят люди. Пятеро. Глаза светятся жёлтым — в полумраке они кажутся фонариками. В руках — ножи, кастеты, цепи. В центре — здоровенный детина с бритой головой и шрамом через всё лицо, от лба до подбородка. Я узнаю его. Вчерашний вожак. Тот, кто командовал в переулке.

— Вера, — скалится он. — Старая ты крыса. Думала, проскочишь по своим норам?

— Я не думала, — спокойно отвечает Вера. — Я знала, что вы будете. И подготовилась.

Она достаёт из кармана ампулу, вкалывает себе в руку — прямо в вену, без замаха. Глаза вспыхивают зелёным — ярко, как прожекторы. Лис тоже делает укол, потом Барсук, потом Шустрый. Демид не торопится.

— Не надо было, — говорит он. — Мы бы и так справились.

— А так — быстрее, — отвечает Вера. Голос изменился — стал ниже, с вибрацией.

Они бросаются вперёд. Я вижу только тени, мелькание, удары. Демид стреляет — раз, два. Двое падают, не вскрикнув. Вера бьёт третьего ножом в горло — тот хрипит, хватается за рану, падает на колени. Лис добивает четвёртого выстрелом в голову. Пятый, детина, бежит на меня. Земля трясётся под его ногами.

Я выхватываю нож — короткий, с чёрной рукояткой. Он тяжёлый, но лёгкий одновременно. Я жду. Считаю удары сердца. Раз. Два. Три.

Он подходит. Я бью. Нож входит в живот — мягко, почти без сопротивления, как в масло. Он орёт, хватается за рану. Я выдёргиваю лезвие, отшагиваю назад. Кровь брызжет на лицо. Горячая. Липкая. Пахнет медью.

— Молодец, — говорит Демид, вытирая свой нож о штаны убитого.

— Я впервые зарезала человека, — отвечаю. Голос ровный, хотя внутри всё дрожит крупной дрожью.

— Это был не человек. Это был хищник.

— Какая разница? — смотрю на свои руки. Пальцы в крови. Чёрной, почти чёрной. — Он живой. Был.

— Разница есть, — он сжимает мою руку. Пальцы горячие, уверенные. — Человек бы не напал. А этот — заслужил. Он убивал. Много раз.

Я не знаю, правда ли это. Но мне легче.

— Идём, — торопит Вера. — У нас мало времени. Захар уже начал.

Мы бежим дальше. Я чувствую кровь на лице — она сохнет, стягивает кожу. Вкус на губах — солёный, медный, чужой. Я не вытираю. Пусть будет. На память. О первом убийстве.

Выходим из катакомб. Я толкаю тяжёлую каменную дверь — она поддаётся не сразу, с противным скрипом, похожим на крик. Мы в подвале собора. Своды низкие, каменные, давят на голову. Пахнет ладаном, плесенью и кровью. Свежей кровью. Только что пролитой. Где-то сверху доносится пение — низкое, гортанное, на непонятном языке. Захар начал ритуал.

— Опоздали, — шепчет Шустрый. Он бледный, как полотно.

— Нет, — Вера качает головой. — Он только начал. У нас есть время.

— Сколько? — спрашиваю. Голос чужой, не мой.

— Минут десять. Может, пятнадцать.

— Мало.

— Достаточно, если не тупить.

Вера достаёт карту, последний раз показывает путь. От подвала до алтаря — одна лестница и один коридор. Но там будут охранники. Много охранников. Вооружённых, готовых к бою.

— Отвлекающая группа идёт первой, — командует она. — Лис, Барсук, Шустрый — за мной. Демид и Ника — через две минуты.

— А если вы не отвлечёте? — спрашиваю. Внутри всё холодеет.

— Тогда бегите быстрее, — Вера смотрит на меня. В её глазах — сталь. — У тебя получится. Ты — Истинная. Или умрёшь. Но хотя бы попытаешься.

Она уходит. Лис кивает мне на прощание — коротко, по-мужски. Шустрый крестится, шевелит губами. Барсук молча затачивает нож о подошву — вжик, вжик, вжик.

Остаёмся вдвоём. Демид прислоняется к стене, закрывает глаза. Я вижу — он молится. Не Богу — себе. Или мне. Не знаю. Его губы шевелятся, но звука нет.

— Демид, — зову тихо.

— М? — открывает глаза.

— Если я не успею... если Захар схватит меня...

— Успеешь.

— А если нет? — Я подхожу ближе, смотрю в глаза. — Обещай, что убьёшь меня. Не дай ему взять меня живой. Я не хочу стать его рабыней.

Он молчит. Долго. Я слышу, как бьётся его сердце — часто, неровно. Как сбивается дыхание.

— Не могу, — говорит хрипло.

— Должен.

— Не могу, — он хватает меня за плечи, прижимает к стене. — Я лучше сам умру, чем подниму на тебя руку. Даже если ты попросишь. Даже если умолять будешь.

— Тогда не дай ему меня схватить.

— Не дам, — он выдыхает, утыкается лбом в мой лоб. — Клянусь.

Целует меня. Коротко, жёстко, почти больно. Губы в кровь — его или мою, не пойму. Я чувствую вкус — соль, медь, отчаяние.

Сверху раздаются выстрелы. Крики. Вера начала.

— Пора, — говорит Демид.

Берёт меня за руку. Пальцы ледяные, но сжимают крепко. Мы поднимаемся по лестнице. Каменные ступени скользкие, стёртые за сотни лет. Я спотыкаюсь, но он держит, не даёт упасть. Наверху — свет. Много света. И запах крови. И пение, которое становится громче, заполняет всё пространство.

— Бежим, — командует он.

Мы вылетаем в зал.