ГЛАВА 4. «ТИХАЯ НОЧЬ» (28 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по волосам. Пальцы нежные, осторожные, перебирают пряди, путаются в колтунах. Я не открываю глаза. Не хочу, чтобы это кончалось. Тепло, уютно, пахнет им — дымом, кофе, зверем. Внутри — спокойствие, которого не было годами.

Открываю всё-таки. Темнота. Свечи догорели, только слабый свет пробивается из-под двери. Его лицо рядом, в полумраке. Глаза закрыты, но он не спит — я чувствую. Дыхание ровное, но пальцы продолжают гладить.

— Ты не спишь, — шепчу.

— Сплю, — отвечает так же тихо. — Вру.

Улыбаюсь. Его рука скользит с волос на плечо, потом на спину. Притягивает ближе. Я утыкаюсь носом ему в грудь. Пахнет потом, вчерашним кофе, чем-то сладким, неуловимым. Сердце бьётся под щекой — ровно, спокойно. Не так, как у меня.

— Ты слышишь моё сердце? — спрашиваю.

— Слышу. Оно громкое.

— Это от страха.

— Нет. Это от того, что ты живая. И рядом.

Поднимаю голову, смотрю на него. В темноте вижу только контуры — широкие плечи, твёрдую линию челюсти, впадины глаз. Он смотрит в ответ, не отводит взгляд.

— Сколько времени? — спрашиваю.

— Ближе к утру. Ещё пара часов до рассвета.

— Не хочу, чтобы наступал.

— Почему?

— Потому что днём нужно будет что-то делать. Бороться. Учиться. Бояться. А ночью можно просто лежать.

Он молчит. Потом притягивает меня ещё ближе, обхватывает обеими руками. Я чувствую его тепло через одежду — мы так и не разделись вчера, просто упали на матрас и провалились в сон. Усталость взяла своё.

— Расскажи что-нибудь, — прошу.

— О чём?

— О себе. Я знаю о тебе только то, что ты из клана, что мама тебя спасла, что ты искал меня пять лет. А остальное — белое пятно.

Он вздыхает. Грудная клетка поднимается, опускается.

— Что ты хочешь знать?

— Всё. Например, сколько тебе лет.

— Тридцать два.

— Почему не женат?

— Не встретил ту, с кем захотелось.

— А сейчас встретил?

Он смотрит на меня. Даже в темноте чувствую его взгляд — тяжёлый, тёплый.

— Встретил.

Внутри всё переворачивается. Я не знаю, что сказать. Смущение, радость, страх — всё смешивается в один тугой комок.

— Ты всегда такой уверенный? — шепчу.

— Нет. С тобой — теряю уверенность. Ты непредсказуемая.

— Это плохо?

— Это интересно.

Он проводит пальцем по моей щеке, по губе. Нежно, едва касаясь. Мурашки бегут по спине.

— Демид, — говорю.

— М?

— А если у нас ничего не получится? Если Захар поймает меня? Если ритуал убьёт?

Он замирает. Пальцы останавливаются на моей губе.

— Не думай об этом.

— Не могу. Страх — это моё второе имя.

— Тогда думай о том, что я рядом. Что я не дам тебя в обиду. Что я сильнее любого Захара.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я люблю тебя.

Говорит это так просто, будто признаётся, что на улице дождь. А у меня сердце пропускает удар, потом начинает биться как бешеное.

— Ты не можешь меня любить. Мы знакомы всего три дня.

— Март ускоряет чувства. Или не Март. Не знаю. Но я знаю, что без тебя не хочу возвращаться в свою квартиру.

Молчу. Слёзы подступают к глазам. Я сдерживаю их, но он чувствует — проводит пальцем по моей щеке, стирает влагу.

— Не плачь.

— Я не плачу.

— Плачешь.

— Это аллергия на март.

Он смеётся — тихо, горлом. И прижимает меня к себе крепче.

— Спи, — говорит. — Завтра будет трудно.

— А ты?

— А я покараулю.

— Ты не спал всю ночь?

— Немного. Мне хватит.

Закрываю глаза. Его рука на моей спине, пальцы выписывают круги. Убаюкивает. Я чувствую его сердце — ровное, спокойное. Моё постепенно замедляется, подстраивается.

— Демид, — шепчу уже в полусне.

— М?

— Я тоже тебя люблю.

Не знаю, правда ли это. Или Март. Или страх. Но в этот момент — это чистая правда.

Он не отвечает. Только целует меня в макушку. И я засыпаю.

После завтрака Демид достаёт из рюкзака тетрадь. Старую, потрёпанную, в кожаном переплёте. Углы обтрепаны, корешок треснул. Я узнаю её сразу — мамина. Она держала её в ящике комода, под стопкой белья. Когда я была маленькой, мне запрещали даже прикасаться. «Вырастешь — прочитаешь», — говорила она. Я выросла, но так и не решилась. Тетрадь лежит у меня под подушкой уже три года, и я ни разу не открыла её. Страшно. Больно. А теперь он кладёт её на стол передо мной, и я чувствую запах — лаванда, ваниль, старость. Мамин запах. Горло сдавливает.

— Она просила передать тебе, — говорит Демид тихо. — Не мне. Только тебе.

— Ты читал? — голос хриплый, чужой.

— Нет. Не имел права.

Смотрю на тетрадь. Пальцы не слушаются, когда тянусь. Обложка шершавая, тёплая — будто мама держала её только что. Провожу по буквам, выдавленным на коже. «Дневник». Простое слово, а внутри — вся её жизнь. Открываю. Первая страница. Мамин почерк — мелкий, нервный, с наклоном влево. Буквы прыгают, как будто она писала на бегу. «Моей дочери, когда она станет женщиной». Слёзы наворачиваются, я сглатываю.

— Читай вслух, — просит он. — Так легче.

— Откуда ты знаешь?

— Сам так делал. Когда получил письмо от матери. Читал вслух пустой комнате. Помогло.

Начинаю читать. Голос дрожит, срывается, но я справляюсь. «Если ты читаешь это, значит, Март уже коснулся тебя. Значит, я не смогла защитить тебя от правды. Прости, дочка. Я хотела, чтобы ты жила обычной жизнью. Чтобы не знала о кланах, о ритуалах, о крови. Но кровь не обманешь. Она заговорит сама». Делаю паузу, вытираю щёку тыльной стороной ладони. Демид не двигается, сидит тихо, как камень. Только глаза следят за мной.

Читаю дальше. «Ты — Истинная, Ника. Твоя сила больше, чем у любого из нас. Ты можешь подчинить себе Март или уничтожить его. Я не успела научиться. Ты успеешь. Главное — не бойся. Страх блокирует силу. Помни: ты дочь воина. Твой настоящий отец погиб в бою. Он был вожаком «Северных». Сильным, добрым, справедливым. Он не хотел войны, но война нашла его». Я не знала. Думала, что отец — тот, кто вырастил меня. Обычный человек, который ушёл в ночь и не вернулся. А оказывается, есть другой. Которого я никогда не видела.

Читаю дальше, и голос становится твёрже. «Демид — хороший человек. Я встретила его случайно, когда он был мальчишкой. Он рос в подвале клана «Южных», как собака. Его били, морили голодом, тренировали на убой. Я вытащила его оттуда. Он поклялся найти тебя и защитить. Доверься ему. Он не предаст». Поднимаю глаза на Демида. Он сидит, сцепив пальцы замком. Лицо спокойное, но желваки играют. Он слушает каждое слово, как приговор.

— Дальше? — спрашивает хрипло.

— Дальше.

Читаю: «Захар — чудовище. Он убил твоего настоящего отца. Он охотился на меня три года. Он не остановится. Но ты сильнее. Ты — моя дочь. А я была сильной. Просто устала бегать. Я решила встретиться с ним лицом к лицу, чтобы дать тебе время. Если ты читаешь это — значит, у меня получилось. Ты жива. Это главное». Слёзы текут ручьём. Я не вытираю, пусть. «В дневнике — всё. Ритуалы, заклинания, имена тех, кому можно верить. Вера поможет. Она знает больше, чем я. Слушайся её. И ещё: не снимай амулет. Никогда. Он хранит мою силу. Пока он на тебе — я с тобой».

Закрываю тетрадь. Руки трясутся, пальцы не слушаются. Кладу её на стол, смотрю на обложку. Мамин почерк, мамин запах, мамина кровь.

— Она знала, — шепчу. — Знала, что умрёт. И всё равно пошла.

— Хотела спасти тебя, — голос Демида низкий, вибрирующий. — И отца. Не получилось.

— Почему ты не остановил её? — вырывается резко, почти зло. Я понимаю, что не в нём дело, но боль ищет выход.

— Я был мальчишкой, — он не отводит взгляд. — Ничего не умел. Только смотрел и плакал. Она заперла меня в чулане, чтобы я не побежал за ней. Я выломал дверь, но было поздно.

Он говорит это без стыда, как факт. Без оправданий. Я смотрю на него и вижу того мальчика — грязного, голодного, с жёлтыми глазами. Который плачет в чулане, потому что единственный добрый человек уходит на смерть.

— Ты поэтому ищешь меня? — спрашиваю тихо. — Из чувства вины?

— Сначала да. Думал, если найду тебя, искуплю. Спасу тебя — значит, спасу её память.

— А теперь?

Он молчит. Долго. Я слышу, как потрескивает лампа, как где-то наверху шуршат крысы.

— Теперь — потому что не могу без тебя. Не хочу.

Внутри — тепло. Оно разливается от груди к животу, к рукам, к кончикам пальцев. Беру его руку, сжимаю. Пальцы горячие, сухие, отвечают на сжатие.

— Спасибо, — говорю. — Что не бросил. Что искал. Что верил.

— Не за что, — он наклоняется, целует меня в лоб. Губы сухие, тёплые. Я закрываю глаза.

Сидим так долго. Потом я открываю дневник снова. Листаю дальше. Там схемы, карты, списки имён. Зашифрованные записи, рисунки ритуальных кругов. И одно имя, обведённое красным фломастером. Жирно, несколько раз. «Захар. Клан "Южные". Убить нельзя — станет сильнее. Только лишить силы через обратный ритуал».

— Мы сделаем это, — говорю. — Убьём не его. Его силу.

— Вместе, — он кивает.

Закрываю дневник, убираю в рюкзак. Прячу на самое дно, под запасные носки и фонарик. Мама смотрит на меня с обложки — с фотографии, что приклеена изнутри. Улыбается. «Давай, дочка. Ты сможешь». Я почти слышу её голос.

После дневника Демид не даёт мне раскиснуть. Встаёт, отодвигает табурет, расстилает на полу карту. Старую, потрёпанную, с пятнами и надрывами по краям. Прижимает углы кружками — моей любимой, с треснувшей ручкой, и своей, армейской, из нержавейки. Я смотрю сверху. Город как на ладони, весь расчерчен красными, синими, зелёными линиями. Похоже на карту военных действий из старых фильмов. Только это не фильм. Это моя жизнь.

— Садись, — он кивает на место напротив. — Будем учиться выживать.

Сажусь, поджав ноги. Пол холодный, бетонный, через джинсы чувствую каждую неровность. Пахнет пылью и машинным маслом — Вера, видимо, держит здесь какие-то механизмы. Демид садится напротив, опирается на локти. Его лицо в свете лампы — жёсткое, сосредоточенное. Никакой улыбки. Сейчас он не любовник, не спаситель. Он инструктор. И мне это даже нравится.

— Смотри, — он водит пальцем по карте. Длинный палец, с выступающей костяшкой, шрам на подушечке. Ноготь чисто подстрижен. — Красное — территория Захара. Сюда соваться нельзя. Синее — нейтралы, могут предать в любой момент, но пока держат нейтралитет. Зелёное — наше.

— Наше? — переспрашиваю, разглядывая зелёные пятна. Их мало. Островки посреди красного моря. — У нас есть своя земля?

— Пока есть, — он не поднимает головы, водит пальцем дальше. — Старый центр, театр, несколько домов вокруг. Вера поставила защиту. Но против армии Захара она не устоит.

Армия. Слово тяжёлое, военное. Оно повисает в воздухе, как гиря. Я никогда не думала, что буду обсуждать армии на полу подвала, с мужчиной, которого знаю три дня. Жизнь — странная штука. Месяц назад я волновалась, не забыла ли купить хлеб. А сейчас — карта боевых действий.

— Сколько у нас людей? — спрашиваю. Голос звучит ровнее, чем я себя чувствую.

— Я, ты, Вера, Лис. Ещё пара нейтралов, которым надоел Захар. Итого — семь.

Семь против тридцати, если верить его прошлым подсчётам. В голове щёлкает калькулятор: один к четырём с лишним. Шансы — как у снежка в аду.

— И мы должны победить?

— Качеством, а не количеством, — он усмехается, но глаза остаются серьёзными. — Ты — Истинная. Я — бывший вожак «Северных». Вера знает все ходы и выходы из подземелья. Лис — лучший стрелок, каких я видел.

— А остальные?

— Прикрывают спины.

Он говорит так уверенно, будто уже всё просчитал. Пальцы водит по карте, показывая маршруты, точки отступления, места засад. Я смотрю, стараюсь запомнить. Но в голове каша.

— Давай медленнее, — прошу. — Я не военный.

Он останавливается. Поднимает голову, смотрит в глаза. В его взгляде — понимание. И терпение.

— Хорошо. Объясняю для гражданских.

Он отодвигает карту, садится рядом. Плечо касается моего плеча — тепло, надёжно. Я чувствую его дыхание, запах кофе и дыма. Сердце успокаивается.

— Главное правило: не паникуй. Паника убивает быстрее любого хищника.

— Легко сказать, — бурчу. — Я паникую по поводу и без. Вчера, например, испугалась собственной тени.

— И правильно. Тень могла оказаться шпионом Захара.

Я смеюсь. Нервно, но смеюсь. Он улыбается уголком губ.

— Второе правило: доверяй своим чувствам. В Марте они обостряются. Если чувствуешь опасность — значит, она рядом. Не игнорируй.

— А если я чувствую опасность постоянно?

— Значит, ты в здравом уме.

Он снова смотрит на карту. Я смотрю на его профиль — острые скулы, прямой нос, лёгкая щетина. Красивый. Даже когда серьёзный.

— Третье правило, — продолжает он. — Не верь никому, кроме меня, Веры и Лиса. Даже тем, кто кажется дружелюбным. Захар умеет подкупать.

— А если ты меня предашь?

Он резко поворачивается. Глаза в глаза. Его зрачки расширены, в них золото.

— Никогда, — говорит тихо, но твёрдо. — Даже под пытками. Даже под угрозой смерти.

Внутри — тепло. Не то, звериное, которое просыпается в Марте. Другое. Человеческое.

— Ладно, — отвожу взгляд, чтобы не расплакаться. — Верю.

Он берёт мою руку, кладёт на карту. Пальцы прохладные, уверенные.

— Четвёртое правило: знай местность. Захар будет ждать нас в соборе. Вот здесь, — он водит моим пальцем по бумаге. — Собор стоит на холме. Вокруг — пустырь. Подойти незаметно нельзя.

— Значит, нас увидят?

— Значит, нам нужен отвлекающий манёвр.

Он объясняет. Показывает, как Вера отведёт часть бойцов к северному входу, а мы с ним пойдём через подземелье. Старые катакомбы, которые соединяют театр с собором. Их никто не охраняет — о них забыли даже местные крысы.

— Ты предлагаешь лезть в катакомбы? — уточняю. — В темноте, под землёй, где может быть всё что угодно?

— Предлагаю.

— А если там засада?

— Если там засада, я прикрою. Ты бежишь к алтарю и проводишь ритуал.

— Одна?

— Одна.

Смотрю на него. В его глазах — спокойная уверенность. Или фатализм. Не пойму.

— Ты ненормальный, — говорю.

— Возможно.

Он убирает карту, сворачивает в трубку, прячет в рюкзак. Я сижу, обхватив колени руками. Внутри — страх. Но уже не тот, липкий, который парализует. Другой. Боевой.

— Демид, — зову.

— М?

— А если я не смогу? Если в последний момент струшу?

Он поворачивается. Смотрит долго, изучающе. Потом протягивает руку, касается моего подбородка, поднимает лицо.

— Ты не струсишь, — говорит. — Потому что я буду рядом. А когда я рядом — ты не боишься. Так?

— Так, — выдыхаю.

Потому что это правда. С ним я чувствую себя в безопасности. Даже когда речь идёт о подземельях, ритуалах и армии Захара.

— Тогда запомни главное правило, — он наклоняется ближе. Шепчет почти в губы: — Выжить. Всё остальное — потом.

— А ты?

— Тоже.

Он целует меня в лоб. Губы сухие, тёплые. Я закрываю глаза. И верю. Потому что выбора нет. Потому что иначе — смерть. А я не хочу умирать. Хочу жить. С ним.

После карты и правил выживания в комнате повисает тишина. Не та, пугающая, которая давит на уши. Другая — тёплая, уютная, как одеяло. Лампа горит, керосин пахнет сладко, почти приторно. Я сижу на матрасе, обхватив колени руками. Демид убирает рюкзак в угол, задвигает его под стеллаж. Движения спокойные, неторопливые. Как у кота, который знает, что никто не нарушит его покой.

— Устала? — спрашивает, не оборачиваясь.

— Нет, — кривлю душой.

Он поворачивается, смотрит на меня. Взгляд скользит по лицу, останавливается на глазах. Я чувствую, как внутри что-то ёкает. Не страх. Предвкушение. Он подходит, садится рядом на матрас. Пружины скрипят, матрас прогибается под его весом. Моё тело наклоняется к нему — сама, без команды. Идиотское притяжение.

— Ника, — он берёт мою руку, кладёт себе на колено. Пальцы у него горячие, сухие, шершавые от шрамов. — Мы справимся. Я тебя не брошу.

— Знаю, — шепчу.

— Тогда почему ты дрожишь?

Я и не замечала. Пальцы трясутся, кончики ледяные. Он накрывает их своей ладонью, согревает. Большим пальцем гладит тыльную сторону руки, медленно, успокаивающе. Я смотрю на наши руки — его тёмная, в рубцах, моя бледная, с обкусанными ногтями. Странная пара.

— Страх, — отвечаю честно. — Не за себя. За тебя.

— За меня не бойся. Я живучий.

— Все так говорят. А потом уходят.

Он замирает. Пальцы останавливаются. Я чувствую, как напряглись его мышцы, как вздулась вена на шее.

— Я не уйду, — говорит тихо. — Пока ты меня не прогонишь.

— А если прогоню?

— Тогда вернусь. И буду сидеть под дверью, пока не откроешь.

Улыбаюсь сквозь слёзы. Он смахивает влагу с моей щеки, проводит пальцем по скуле, по губе. Прикосновение лёгкое, почти невесомое. Но я чувствую каждую неровность его кожи, каждую складочку.

— Идём, — он тянет меня за руку. — Ложись. Отдыхай.

— Я не хочу спать.

— А что ты хочешь?

Вопрос повисает в воздухе. Я смотрю на него, он смотрит на меня. В его глазах — золото. Мерцает, переливается. Как будто внутри него горит свеча.

— Не знаю, — вру.

— Знаешь, — он не верит. — Но боишься сказать.

Правда. Боюсь. Не его — себя. Своих желаний, которые распускаются в Марте, как цветы после дождя. Он ждёт. Не торопит. Терпение, которое сводит с ума.

— Я хочу, чтобы ты меня обнял, — говорю наконец. — Просто обнял. И всё.

Он улыбается. Не насмешливо — тепло, по-доброму. Разводит руки. Я прижимаюсь к нему, утыкаюсь носом в шею. Пахнет потом, кофе, чем-то сладким, неуловимым. Его руки обхватывают спину, прижимают крепко, но не больно. Я чувствую, как бьётся его сердце — ровно, спокойно. Моё постепенно замедляется, подстраивается.

— Хорошо? — шепчет в макушку.

— Хорошо, — выдыхаю.

Сидим так долго. Минуту, две, пять. Я не считаю. Время исчезает. Есть только он, его тепло, его дыхание. Пальцы гладят мою спину, выписывают круги. Я расслабляюсь, мышцы отпускают зажимы. Тело становится тяжёлым, как после долгого дня.

— Ника, — зовёт тихо.

— М?

— Посмотри на меня.

Поднимаю голову. Его лицо близко-близко. Глаза в глаза. Я вижу отражение лампы в зрачках — два маленьких огонька. Он проводит пальцем по моей брови, по переносице, по губам. Я задерживаю дыхание.

— Ты красивая, — говорит. — Даже когда не умытая и с растрёпанными волосами.

— Комплимент, — усмехаюсь. — Ты ухаживать умеешь.

— Учусь. На тебе.

Он наклоняется, целует меня в уголок губ. Коротко, нежно. Сердце пропускает удар. Потом второй поцелуй — в щёку. Третий — в висок. Четвёртый — в закрытое веко. Я таю, как мороженое на солнце.

— Демид, — шепчу.

— Что?

— Не останавливайся.

Он не останавливается. Целует снова — в губы. Долго, медленно, со вкусом. Я отвечаю, пальцы сами запутываются в его волосах. Они мягкие, чуть вьющиеся на затылке. Он стонет тихо — низко, горлом. У меня мурашки по спине.

— Ты уверена? — шепчет, отстраняясь на секунду. Глаза блестят, зрачки расширены.

— Да, — отвечаю.

Он аккуратно укладывает меня на матрас. Сверху, нависает, опираясь на локти. Я чувствую его вес — тёплый, надёжный. Пахнет дымом и ещё чем-то диким, звериным. Руки скользят под мой свитер, касаются живота. Пальцы горячие, шершавые. Я выгибаюсь навстречу.

— Не бойся, — шепчет. — Я не сделаю больно.

— Я не боюсь.

Ложь. Потому что боюсь. Но не его. Себя.

Он целует меня снова. Глубже, жарче. Я теряю счёт времени, теряю себя. Есть только он — его губы, его руки, его дыхание. Мир сужается до точки соприкосновения. Свитер летит в сторону, джинсы тоже. Я не помню, как мы избавились от одежды. Помню только его взгляд — жадный, восхищённый, испуганный одновременно.

— Ты такая красивая, — говорит хрипло.

— Ты говорил уже.

— Повторю сто раз.

Он целует мою шею, ключицы, грудь. Я запрокидываю голову, пальцы сжимают простыню. Внутри — огонь. Не тот, звериный, который просыпается в Марте. Другой. Живой, настоящий.

— Можно? — шепчет, останавливаясь.

— Угу, — выдыхаю.

Он входит медленно, осторожно, спрашивая глазами. Я киваю. Больно, терпимо. Потом боль уходит, остаётся только он — ритм, тепло, близость. Я шепчу его имя, он — моё. Мир взрывается фейерверками.

После лежим в темноте. Лампа погасла, керосин кончился. Только лунный свет пробивается из-под двери. Я на его груди, пальцы гладят мои волосы.

— Не жалеешь? — спрашиваю.

— Нет. А ты?

— Нет, — улыбаюсь в темноту.

Он прижимает меня крепче. Я закрываю глаза. Засыпаю под звук его сердца.

Просыпаюсь от холода. Его нет рядом. Матрас пустой, простыня остыла. Сажусь, осматриваюсь. В комнате темно, только красный уголёк тлеет в печке. Демид стоит у двери, прижавшись лбом к косяку. Плечи напряжены, спина прямая.

— Что случилось? — голос хриплый со сна.

Он поворачивается. В темноте не вижу лица, только силуэт — широкие плечи, узкие бёдра.

— Ничего. Иди спать.

— Не уйду, пока не скажешь.

Подхожу. Босиком по холодному полу — мурашки по ногам. Останавливаюсь в шаге, смотрю снизу вверх. Он выше на голову, но сейчас кажется уставшим, сломленным.

— Демид, — касаюсь его руки. Пальцы ледяные. — Что?

— Боюсь, — выдыхает. — Что не смогу тебя защитить. Что Захар... — он не договаривает.

— Не надо, — перебиваю. — Не думай об этом.

— Как не думать? Ты — всё, что у меня есть.

Сердце пропускает удар. Я не знала, что он так чувствует. Думала, я для него — миссия, долг, память о матери. А он говорит — «всё».

— И ты — всё, что есть у меня, — отвечаю тихо. — Поэтому мы справимся. Вместе.

Он притягивает меня к себе, обнимает. Крепко, почти до боли. Я чувствую, как бьётся его сердце — часто, тревожно. Гладжу по спине, шепчу что-то бессвязное, успокаивающее.

— Прости, — говорит в макушку. — Я не должен срываться. Я должен быть сильным.

— Должен. Но ты имеешь право бояться. Я тоже боюсь.

— Ты — другое. Ты — Истинная.

— Я — человек. Который тебя любит.

Он замирает. Отстраняется, смотрит в глаза. Даже в темноте вижу — в его зрачках золото.

— Скажи ещё раз, — просит шёпотом.

— Люблю тебя, — говорю. — Дурацкого мартовского кота.

Он смеётся. Тихо, горлом. И целует — нежно, долго. Я таю в его руках.

— И я тебя люблю, — шепчет. — Безумно. До смерти.

— Не надо до смерти. Давай до старости.

— Договорились.

Он подхватывает меня на руки, несёт к матрасу. Укладывает, укрывает пледом. Ложится рядом, прижимает к себе спиной. Я чувствую его тепло, дыхание на затылке.

— Спи, — шепчет. — Я рядом.

— Ты тоже спи, — отвечаю. — Больше не вставай.

— Не встану.

Закрываю глаза. Его рука на моём животе, пальцы переплетены с моими. Внутри — спокойствие. Впервые за много лет. Засыпаю под его ровное дыхание. Снится мама. Она улыбается и кивает. Как будто говорит: «Всё правильно, дочка. Всё правильно».