ГЛАВА 3. «КОШАЧЬЯ СВАДЬБА» (27 марта)

Просыпаюсь от запаха кофе. Не моего — чужого, крепкого, с корицей. Он варит на два этажа выше, а я чувствую, как будто стоит рядом. Март усилил обоняние до звериной остроты. Или это связь? Та самая, о которой он говорил.

Встаю, плетусь на кухню. Голова тяжёлая, во рту горечь. Вчерашний день выжал меня как лимон. Завариваю свой — растворимый, безвкусный. Пью, глядя в окно. На улице серо, но снег уже стаял. Март в этом году тёплый, как будто природа тоже сходит с ума.

Стук в дверь. Три удара — его фирменный сигнал.

— Ника, открой. Я принёс завтрак.

— Не хочу, — вру.

— Врёшь. Я чувствую твой голод.

Чёрт. Он прав. Желудок урчит с ночи. Открываю. Он стоит на пороге с подносом: кофе в моей любимой кружке (откуда знает?), круассаны, клубника. И записка. На этот раз не «пей», а «доброе утро».

— Ты решил меня подкупить?

— Работает? — он улыбается, протягивает поднос.

Беру. Пальцы касаются его пальцев — искра, мурашки по рукам. Он не отдёргивает, смотрит на мою реакцию. Я отвожу взгляд.

— Проходи, — буркаю. — Раз пришёл.

Он заходит, садится на диван, осматривается. В моей квартире он впервые. Здесь светло, окна не заколочены ставнями — днём я их открываю, не выдерживаю темноты. На полках книги, на стенах постеры. Обычная берлога тридцатилетней девицы.

— Уютно, — говорит.

— Сарказм?

— Нет. Правда. Похоже на тебя.

— А ты откуда знаешь, на что я похожа?

— Чувствую.

Ставлю поднос на стол. Сажусь напротив, поджав ноги. Он сидит расслабленно, откинувшись на спинку, руки на коленях. Без перчатки сегодня. Шрамы видны — белые рубцы на тёмной коже.

— Не боишься? — спрашиваю.

— Чего?

— Что я укушу? Или поцарапаю? В марте все женщины немного кошки.

— Боюсь только одного, — он смотрит в глаза. — Что ты решишь сбежать.

Внутри ёкает. Отвожу взгляд, откусываю круассан. Хрустит, крошится, масло тает на языке. Вкусно. Чёрт, как вкусно.

— Откуда ты знаешь, что я люблю круассаны?

— Ты покупала их в пекарне за углом. В прошлый вторник. Я видел.

— Следил за мной?

— Присматривал. Есть разница.

— Для тебя — да. Для меня — нет.

Он молчит, не оправдывается. Просто пьёт кофе, маленькими глотками. Я смотрю на его руки. Длинные пальцы, чистая линия ногтей. Руки пианиста. Или убийцы. Наверное, и то, и другое.

— Зачем ты пришёл? — спрашиваю тихо.

— Сказать, что сегодня начнём тренировки. Время идёт. Захар не ждёт.

— С чего начнём?

— С контроля. Ты должна научиться включать силу и выключать её по команде.

— А если не получится?

— Получится. Ты сильная.

— Откуда ты знаешь? Я сама не знаю.

— Я чувствую твою силу. Она как пламя за тонкой стенкой. Скоро прорвётся.

Отставляю кружку. Внутри — холодок. Страх. И предвкушение. Что, если он прав? Что, если я действительно могу?

— Ладно, — сдаюсь. — Когда начинаем?

— Через час. Я зайду. Надень что-нибудь удобное.

Он встаёт, идёт к двери. На пороге оборачивается.

— И, Ника?

— Что?

— Спасибо, что открыла. Доверие — это важно.

Выходит. Я смотрю на закрытую дверь. Сердце колотится где-то в горле.

— Дура, — шепчу. — Дура, дура, дура.

Но улыбаюсь.

Через час он стучит. Я уже готова — спортивный костюм, волосы собраны в хвост. В зеркале на меня смотрит бледная тень с огромными глазами. Зрачки всё ещё шире нормы. Внутри дрожь — не то от страха, не то от предвкушения.

Открываю. Он в чёрной футболке, джинсах, кроссовках. Волосы влажные — видимо, тоже готовился. Пахнет мылом и чем-то свежим, хвойным.

— Идём, — кивает на лестницу. — На крышу.

— На крышу?

— Там никого. Места много. Не бойся, не сброшу.

Поднимаемся наверх. Ветрено, серое небо давит. Город внизу — как муравейник, замерший перед бурей. Март. Все сидят по домам.

— Встань здесь, — он указывает на центр площадки. — Закрой глаза.

Закрываю.

— Чувствуешь ветер?

— Да.

— Чувствуешь, как он касается кожи?

— Да.

— Это природа. Она твоя. Ты часть её. Откройся.

Пытаюсь. Но внутри — зажим. Страх, что что-то пойдёт не так. Что я потеряю контроль, как отец. Он подходит ближе, встаёт за спиной.

— Дыши глубже, — его голос рядом, тёплый. — Вдох — животом, выдох — ртом.

Делаю вдох. Воздух холодный, режет лёгкие.

— Ещё.

Вдыхаю. Выдыхаю. Постепенно дрожь уходит. Я чувствую своё тело — мышцы, кости, кровь, которая течёт по венам. И что-то ещё. Огонь. Маленький, в груди.

— Нашла, — он говорит не спрашивая.

— Да. Что это?

— Твоя сила. Искра. Сейчас она маленькая, но может разгореться. Не бойся её. Позволь ей течь.

Он берёт меня за руку. Пальцы горячие, уверенные. Вторую руку кладёт на талию. Я замираю.

— Расслабься, — шепчет. — Я держу.

Закрываю глаза. Огонь в груди растёт, растекается по телу, как тёплый мёд. Пальцы немеют, кончики покалывает. Открываю глаза и смотрю на руки — они изменились. Кожа потемнела, ногти стали длиннее, острее. Когти.

— Получилось, — выдыхаю.

— Не спеши. Теперь удержи.

Пытаюсь. Но огонь пульсирует, не слушается. Когти исчезают, появляются снова. Руки дрожат.

— Не напрягайся, — он сжимает мою ладонь. — Сила не любит насилия. Она любит спокойствие.

— Легко тебе говорить, — огрызаюсь. — У тебя получилось с первого раза?

— Нет. Я учился годами.

Смотрю на него. В его глазах — спокойствие и терпение. Нет насмешки, нет жалости.

— Почему ты не смеёшься?

— Над чем?

— Над тем, что я неуклюжая. Что у меня не получается.

— Потому что я знаю, что получится. Просто нужно время.

Делаю глубокий вдох. Закрываю глаза. Огонь в груди — маленький, тёплый. Я не борюсь с ним. Я позволяю ему течь. Он растекается по плечам, по рукам, до кончиков пальцев. Открываю глаза. Когти на месте. Ровные, чёрные, острые.

— Держу, — шепчу.

— Молодец. Теперь выключи.

— Как?

— Просто скажи «нет». Или представь, что огонь гаснет.

Закрываю глаза. Представляю, как пламя затухает, превращается в искру, потом в уголёк. Открываю — руки обычные.

— Получилось, — не верю себе.

— Я же говорил, — он улыбается. Впервые так — открыто, тепло. — Ты сильная.

Я краснею. Отвожу взгляд.

— Что дальше?

— Дальше будем учиться превращаться. Но не сегодня. Сегодня отдыхай.

— Я не устала.

— Я устал. И ты голодна. Идём, накормлю.

Он берёт меня за руку, ведёт к двери. Я не вырываюсь.

Выходим на улицу, и воздух бьёт в лицо — холодный, сырой, пахнет мокрым асфальтом и мартовской оттепелью. Я делаю шаг, второй. Ноги дрожат, но не от холода. Затылком чувствую взгляды. Их много. Слева, справа, из подворотен, из окон заколоченных домов. Хищники. Они знают. Чувствуют Истинную за версту. Моя кожа покрывается мурашками, волосы на затылке встают дыбом.

— Не смотри на них, — шепчет Демид, его голос низкий, вибрирующий. — Смотри прямо. Дыши ровно.

Пытаюсь. Но дыхание сбивается, сердце колотится где-то в горле. Каждый шаг даётся с трудом, как будто иду по болоту. Асфальт под ногами мокрый, скользкий. Я чувствую запах страха — свой собственный, кислый, липкий. И его запах — дым, кофе, зверь. Он идёт рядом, почти касается плечом. Тёплый, живой, настоящий.

— Демид, — шепчу.

— М?

— Их слишком много.

— Их всегда много. Они трусы. Не нападут, пока я рядом.

Внутри — холодок. А если нападут? Что тогда? Я не умею драться. Не умею превращаться. Только когти выпускать на секунду. Он, один против стаи. Сердце сжимается.

— Не думай о плохом, — он берёт меня за руку. Пальцы горячие, сухие, уверенные. Сжимают мои, передают тепло. — Думай о том, что мы дойдём до театра, сядем, выпьем чай. Вкусный, с мятой.

Улыбаюсь сквозь страх. Он говорит о чае, а вокруг — хищники с жёлтыми глазами. Они выглядывают из-за углов, провожают нас взглядами. Один, в чёрной куртке, сплёвывает на асфальт. Другой, байкер с бородой, ухмыляется, обнажая клыки.

— Не обращай внимания, — Демид тянет меня вперёд. — Они проверяют. Хотят увидеть слабину. Не показывай.

Сжимаю его руку в ответ. Показываю, что не боюсь. Даже если внутри всё дрожит. На перекрёстке нас останавливают трое. Я их узнаю. Те, что были в подъезде. У одного разбита губа, второй прихрамывает. Третий — новый, крупный, с бритой головой. Глаза светятся ярко-жёлтым, почти оранжевым. Вожак.

— Демид, — он скалится. — А это та самая? Истинная? Смотри-ка, вывел погулять.

— Какая разница? — Демид не останавливается, ведёт меня дальше, но вожак преграждает путь.

— Захар будет рад. Он ищет её. Обещал награду.

— Передай Захару, — Демид говорит спокойно, даже лениво, но я чувствую, как напряглись его мышцы, как сталью зазвенел голос, — что она со мной. И что я сломаю руки тому, кто подойдёт ближе, чем на десять метров. А ноги — тому, кто посмеет заговорить.

Вожак смеётся. Грубо, натянуто. Но отступает. Остальные тоже расходятся. Проходим. Я выдыхаю, сама не заметив, что задерживала дыхание.

— Молодец, — шепчет Демид. — Не дрогнула.

— Внутри дрогнула.

— Это не видно. А снаружи только результат.

Заворачиваем за угол. Он резко останавливается, прижимает меня к стене. Спиной чувствую холод кирпича, шершавую поверхность. Он нависает сверху, закрывает собой. Я смотрю в его глаза — тёмные, с золотыми искрами.

— Что? — шепчу, сердце колотится.

— Ничего. Просто проверил, не следят ли. Тишина.

Он не отходит. Стоит близко, так близко, что я чувствую его дыхание на своей щеке. Тёплое, с мятным оттенком. Пахнет кофе и потом. Его рука лежит на стене рядом с моей головой, вторая — на талии. Пальцы горячие, даже через джинсы.

— Демид, — выдыхаю.

— Что?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что не оставил. За то, что рядом. За то, что веришь в меня, даже когда я не верю.

Он молчит. Смотрит долго, изучающе. Потом наклоняется и целует меня в лоб. Губы сухие, горячие. Я закрываю глаза. Внутри — тепло, как от глотка горячего чая.

— Идём, — он отходит, берёт за руку. — Нам нужно к Вере.

Мы идём дальше. Город пуст, только ветер гоняет мусор. Но я больше не боюсь. Рядом с ним — нет.

Театр стоит на окраине, приземистый, тёмный, с выбитыми стёклами. На стенах граффити — черепа, драконы, кошки. Много кошек. Чьи-то жёлтые глаза смотрят с кирпича. Внутри пахнет пылью, сыростью и чем-то сладким — то ли духами, то ли дымом. Я вдыхаю, и этот запах оседает на языке.

— Кто здесь живёт? — шепчу, хотя знаю, что Демид слышит.

— Вера. Она поможет. Учёная. Изучает природу Марта.

— Она знала мою мать?

— Да. Лучше, чем я.

Мы спускаемся в подвал. Ступеньки каменные, стёртые, скользкие. Я держусь за перила — ржавые, холодные. Демид идёт первым, подсвечивает фонариком на телефоне. Свет выхватывает из темноты стены, трубы, старые афиши.

Внизу — дверь. Он стучит: три удара, потом два. Его сигнал. Дверь открывается.

Женщина лет пятидесяти, в очках, с седыми волосами, собранными в пучок. На ней старый свитер, джинсы, тапки. Простая, как соседка. Но глаза — зелёные, острые, с вертикальными зрачками. Хищница.

— Входите, — голос низкий, прокуренный. — Я вас заждалась.

Заходим. Внутри — комната, похожая на лабораторию. Столы с пробирками, книги, карты. На стенах — схемы, графики, фотографии. И мамина. Большая, в рамке. Сердце пропускает удар.

— Так вот ты какая, — Вера смотрит на меня поверх очков. — Похожа на мать. Только взгляд злее.

— Вы знали мою мать?

— Знала. И любила. Она была хорошим человеком. И сильным хищником.

Внутри — комок. Я не знаю, что сказать. Стою, как дура, и смотрю на мамино фото. Демид кладёт руку мне на плечо, сжимает.

— Садитесь, — Вера кивает на табуретки. — Разговор долгий.

Сажусь. Демид рядом. Вера напротив, за столом. Она снимает очки, протирает их краем свитера.

— Значит так, девочка. Ты — Истинная. Последняя в своём роде. Твоя мать была такой же, но не успела раскрыть силу. Её убили.

— Я знаю, — голос срывается.

— Но ты не знаешь главного. Захар готовит ритуал. Тридцать первого марта, в полночь, в старом соборе. Ему нужна твоя кровь.

— Я знаю.

— Тогда слушай дальше. Если он проведёт ритуал, все хищники в городе станут его рабами. Навсегда. Включая твоего дружка, — она кивает на Демида.

Смотрю на него. Он спокоен, но в глазах — напряжение. Желваки играют. Он уже знал. Но не сказал.

— Ты знал? — спрашиваю тихо.

— Знал, — отвечает. — Не хотел пугать раньше времени.

— Идиот, — выдыхаю. — Я должна знать всё.

— Теперь знаешь.

Вера качает головой.

— Хватит ссориться. Времени мало. Есть обратный ритуал. Твоя мать хотела провести его, но не успела. Ты сможешь. Но это опасно.

— Чем?

— Ты можешь умереть. Или потерять силу навсегда. Или сойти с ума. Ритуал нестабилен. Я не знаю, как поведёт себя твоя кровь.

Внутри — холодок. Страх. Он сковывает горло, не даёт дышать. Но рядом — Демид. Его рука на моей, пальцы переплетены. Тёплые, живые.

— Я сделаю, — говорю. Голос твёрже, чем я ожидала.

— Уверена? — Вера смотрит в глаза.

— Уверена. Мать не смогла. Я смогу.

Она долго молчит. Потом кивает.

— Хорошо. Тогда завтра начинаем подготовку. Я научу тебя словам ритуала, заклинаниям. А сегодня — отдыхай. Завтра будет тяжело.

Выходим из театра. На улице темно, фонари не горят. Только луна, жёлтая, кошачья. Демид молчит.

— Ты злишься? — спрашиваю.

— Нет. Боюсь.

— Чего?

— Потерять тебя.

Он говорит это так просто, будто признаётся в погоде. А у меня сердце останавливается. Потом начинает биться чаще, сильнее.

— Не потеряешь, — обещаю. — Я живучая.

Он улыбается. Берёт за руку. Мы идём в темноту.

Мы не возвращаемся домой. Демид говорит, что там опасно — Захар знает адрес. Ведёт меня в подвал под театром, туда, где Вера оборудовала убежище. Спускаемся по другой лестнице, узкой, винтовой. Ступеньки металлические, гремят под ногами. Пахнет сталью, машинным маслом и ещё чем-то — травяным, успокаивающим.

Внизу — комната. Небольшая, но уютная. Стены каменные, пол бетонный, но на полу — ковёр, в углу матрасы, накрытые пледами. Свечи на подоконнике, лампа на столе. И запах — кофе, мята, дым. Его запах. Домашний.

— Здесь безопасно, — говорит он, закрывая дверь на засов. — Вера защитила помещение старыми заклинаниями. Захар не войдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что он пытался. В прошлом году. Не смог.

Сажусь на матрас. Усталость наваливается, как бетонная плита. Глаза слипаются, тело ноет, мышцы гудят после тренировки. Когти сами выходят — от напряжения, от страха. Смотрю на свои руки. Чёрные кончики пальцев, острые ногти. Чужие.

— Не спи, — он садится рядом. Матрас прогибается под его весом. — Сначала поешь.

Протягивает банку тушёнки, хлеб, флягу с водой. Ем молча. Тушёнка жирная, холодная, но голод заставляет жевать. Он смотрит, не отворачивается. Взгляд тяжёлый, тёплый.

— Что? — спрашиваю с набитым ртом.

— Ничего. Просто смотрю.

— На что?

— На тебя. Ты красивая, когда не боишься.

Краснею. Откладываю банку. Пальцы дрожат — от усталости, от его слов, от того, что происходит между нами. Воздух густеет, становится тяжёлым, как перед грозой.

— Демид, — говорю тихо.

— М?

— Ты правда думаешь, что у нас получится?

— Не думаю. Знаю.

— Откуда?

Он поворачивается, смотрит в глаза. В его зрачках — золото. Яркое, живое. Он берёт моё лицо в ладони. Пальцы горячие, шершавые, пахнут металлом и кожей.

— Потому что мы вместе. А вместе мы сильнее любого Захара. Ты — Истинная. Я — тот, кто был рождён тебя защищать. Март выбрал нас. Не случайно.

— А если я не хочу быть выбранной? Если я хочу сама выбирать?

— Тогда выбирай, — он проводит большим пальцем по моей щеке. — Сейчас. Я или страх.

Смотрю на него. В его глазах — спокойствие, терпение и что-то ещё. Что-то тёплое, глубокое, от чего внутри всё переворачивается.

— Ты, — шепчу.

Он наклоняется, целует меня. Нежно, медленно, без спешки. Его губы сухие, горячие, пахнут кофе. Я отвечаю. Руки сами обнимают его за шею, пальцы запутываются в волосах. Они мягкие, чуть влажные.

Мы падаем на матрас. Он сверху, тяжёлый, тёплый. Я чувствую вес его тела — приятный, успокаивающий. Его сердце бьётся рядом, в унисон с моим. Внутри — огонь. Не тот, звериный, который я училась контролировать. Другой. Человеческий.

— Можно? — шепчет, отстраняясь на секунду. Глаза блестят в темноте.

— Можно, — отвечаю.

Он целует меня снова. Глубже, жарче. Его руки скользят по моему телу, снимают свитер, джинсы. Я не сопротивляюсь. Хочу. Впервые в жизни хочу по-настоящему, без оглядки на страх.

Кожа к коже. Горячо. Я чувствую его пальцы на своей спине, на бёдрах, на животе. Каждое прикосновение — как удар тока. Мурашки бегут по всему телу.

— Я люблю тебя, — шепчет он мне в губы. — Ты знаешь?

— Знаю, — выдыхаю. — И я тебя.

Мир исчезает. Остаётся только он — его дыхание, его руки, его губы. Ритм, который мы задаём вместе. Вздохи, стоны, тихие слова, которых я не помню. Только чувства — яркие, острые, настоящие.

После — лежим в темноте. Я на его груди, слушаю сердце. Оно бьётся ровно, спокойно. Пахнет потом, кофе, любовью.

— Не бойся, — шепчет он. — Завтра будем сражаться. А сегодня — просто будем.

Закрываю глаза. Засыпаю под звук его сердцебиения. Впервые за много лет — спокойно.