ГЛАВА 2. «ПРАВИЛА ИГРЫ» (26 марта)

Просыпаюсь от того, что кто-то скребётся в дверь. Нет, не в мою — в подъездную. Металлический звук, от которого по спине бегут мурашки. Смотрю на часы: половина девятого утра. Я проспала всего час, но чувствую себя разбитой, как после марафона. Встаю, натягиваю джинсы, иду к двери, смотрю в глазок. Коридор пуст. Но скрежет продолжается, теперь с нижней площадки.

Мне нужно в прачечную. Бельё накопилось за неделю, и если я не постираю сегодня, то к концу марта буду ходить в грязном. Глупая причина рисковать жизнью, но что поделать. Беру корзину, выхожу на лестницу. Запах сырости и табака — он курил здесь ночью. Интересно, он действительно сидел на лестнице? Или просто сказал, чтобы я спала спокойно?

Спускаюсь вниз, в подвал. Лампочка перегорела ещё в прошлом году, и никто не спешил её менять. Иду на ощупь, считаю ступеньки: двенадцать, тринадцать, четырнадцать. В тамбуре темно, хоть глаз выколи. Пахнет плесенью, мочой и чем-то ещё. Чем-то живым, диким. Звериным.

Я делаю шаг, второй, третий. И тут меня хватают.

С двух сторон одновременно. Чьи-то пальцы впиваются в плечи, третья рука зажимает рот. Грубо, больно, неожиданно. Я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, но они сильнее. Намного сильнее. Пахнет потом, дешёвым табаком и кошкой. Тот же запах, что и вчера на улице, когда меня преследовали двое из леса.

— Тихо, девочка, — шипит один мне в ухо. Голос противный, склизкий. — Не шуми. Быстро придём к согласию.

Сердце колотится где-то в горле, кровь стучит в висках. Я не слушаю. Бью его корзиной по ногам, пяткой — по голени. Он ругается, хватка ослабевает на секунду. Этого достаточно, чтобы я вывернулась и закричала. Громко, на весь подъезд, на весь дом. Крик разрывает горло, эхо летит по лестничной клетке.

— Беги, — шепчет кто-то сзади. Я не понимаю, кто. Может, третий? Но времени нет.

Свет зажигается. Яркий, режущий глаза. Я щурюсь и вижу его — Демида. Он стоит на лестнице, на две ступеньки выше, в той же чёрной рубашке, расстёгнутой на груди. Волосы растрёпаны, глаза тёмные, но в глубине золото. Смотрит на моих обидчиков с ленивой усмешкой, как кот на мышей, которые заигрались.

— Отпустите, — говорит спокойно. Не просит. Констатирует факт, который не обсуждается.

— Не твоё дело, — огрызается тот, что держал меня. — Она наша. Захар сказал — привести любую ценой.

Демид делает шаг вниз. Один шаг. Медленный, плавный, как у хищника перед прыжком. И этого достаточно, чтобы нападавшие попятились. Я чувствую их страх — он пахнет уксусом и кислым потом. В воздухе что-то меняется, становится тяжело дышать. Давление, как перед грозой.

— Я сказал — отпустите.

Его голос низкий, с вибрацией, от которой мурашки бегут по коже. Он не повышает тона, но в подвале становится тихо, как в могиле. Мои пальцы немеют, я сжимаю корзину, чтобы не упасть. Ноги подкашиваются, но я держусь. Не при них.

Первый хищник бросается на него. Я вижу только тень, рывок, хруст. Демид даже не напрягается — просто перехватывает руку, выворачивает, бьёт коленом в живот. Тот падает, не встаёт. Второй пытается бежать, но Демид настигает его в два прыжка, припечатывает к стене, заламывает руку за спину.

— Кто вас послал? — рычит. — Кроме Захара?

— Никто, — скулит тот. — Только он. Сказал, что Истинная здесь. Что мы первые найдём — получим награду.

— Передай Захару, — Демид наклоняется к его уху, — что если он ещё раз тронет её, я приду за ним. И тогда никакой ритуал не спасёт.

Он отпускает его. Тот падает, поднимается и вылетает на улицу. Первый уже уполз. Я стою, прижавшись к стене, и трясусь. Корзина валяется на полу, бельё рассыпалось.

— Ты как? — Демид подходит, протягивает руку.

Не беру. Смотрю на него снизу вверх. Он кажется огромным в этом полумраке. И страшным. И почему-то единственным безопасным местом во всём мире.

— Нормально, — вру. Голос дрожит.

— Идём ко мне. Там тепло и чай. И ответы, которые ты хотела.

— А если я откажусь?

— Тогда они вернутся. С подкреплением. А я не смогу быть в двух местах сразу. Выбирай.

Выбираю его. Потому что идти некуда. Потому что в моей квартире пахнет страхом, а здесь — дымом и кофе. Потому что я устала бояться одна.

— Ладно, — сдаюсь. — Но нож я возьму с собой.

— Бери, — улыбается. Уголки губ поднимаются, и он становится почти красивым. — Он тебе не пригодится.

Поднимаю корзину, собираю бельё. Пальцы дрожат, пуговица от рубашки катится по полу. Он наклоняется, поднимает, протягивает мне.

— Твоя.

— Спасибо.

Мы поднимаемся наверх. Я — первая, он — за мной. Чувствую его взгляд на своей спине. Тёплый, тяжёлый. И внутри отзывается что-то тёплое в ответ. Март. Или не только Март. Не хочу думать.

Вхожу в его квартиру впервые. Темно, шторы задернуты, свет только от свечей на подоконнике. Три штуки, длинные, восковые. Пахнет дымом, кофе и кошкой — тем самым диким запахом, который я чувствовала на лестнице. Но здесь он не пугает. Здесь он кажется уютным, домашним. Как будто этот запах — часть хозяина, и он просто живёт здесь.

В углу диван, на стене карта города с красными отметками. Клановые территории, помеченные флажками. На столе ноутбук, несколько книг по истории, блокнот с карандашом. И фотографии. Много фотографий. Люди, лица, некоторые перечёркнуты красным.

— Проходи, садись, — он кивает на диван.

Не сажусь. Стою у двери, сжимая нож в кармане джинсов. Он не обращает внимания, идёт на кухню, гремит посудой. Я оглядываюсь. На стене, в рамке, — мамина фотография. Та самая, с которой она смотрит на меня, улыбается. Сердце пропускает удар.

— Откуда у тебя это? — голос срывается на шёпот.

Он выходит с двумя кружками, ставит на стол. Пар идёт, пахнет мятой.

— Садись, Ника. Разговор долгий.

— Отвечай.

— Сядь, — повторяет, и в голосе появляются стальные нотки. Не угроза — просьба, за которой сила.

Сажусь. Не потому, что испугалась. Потому что ноги подкашиваются, и если не сесть, упаду. Он садится напротив, на пуфик. Смотрит на меня долго, изучающе. Потом снимает перчатку с левой руки. Медленно, палец за пальцем. Под ней — шрамы. Старые, белые, похожие на следы от когтей. Много шрамов, вся ладонь в рубцах.

— Красиво, правда? — усмехается, показывает мне руку. — Подарок моей бывшей стаи.

— Ты был в клане?

— Был. «Северные». Меня взяли мальчишкой, тренировали, сделали убийцей. Но потом я ушёл. Стал одиночкой. Как и ты.

— Я не одиночка. Я никто. Обычная девушка, которая боится мартовских котов.

— Ты Истинная, Ника. Самая сильная из нас. Твоя кровь может подчинить всех хищников города. Или освободить. Захар хочет первого. Я хочу второго.

Имя знакомое. Алиса упоминала его как главу «Южных». Говорила, что он опасен, жесток, что лучше не попадаться ему на глаза. Я не придала значения. Думала, это просто байки для новичков.

— Захар — тот, кто послал этих двоих?

— Да. Он ищет тебя уже три года. С тех пор, как твоя мать погибла.

— Она не погибала. Она исчезла. Ушла и не вернулась.

Он смотрит на меня долго, тяжело. В его глазах — боль. Настоящая, не наигранная. Я видела такую только у отца, когда он смотрел на мамины фотографии.

— Она погибла, Ника. Захар убил её, когда она отказалась отдать ему дневник. Я был там. Я видел.

Внутри всё обрывается. Мир сужается до точки — его лица, его глаз, его губ, которые произносят эти слова. Я знала. Знала все эти годы, но не хотела верить. А теперь правда бьёт наотмашь, и воздуха не хватает.

— Дневник, — шепчу. — Он у тебя.

— Да. Она отдала его мне перед смертью. Велела найти тебя и спрятать, пока не придёт время.

— И когда оно придёт?

— Сейчас. Март на пике. Захар готовит ритуал на тридцатое. Ему нужна твоя кровь, чтобы завершить заклинание. Если он получит её — все хищники в городе станут его рабами. Навсегда.

Я смеюсь. Нервно, истерично, на грани срыва. Смех вырывается сам, я не могу его остановить.

— Ты бредишь. Это не фильм ужасов. Это жизнь. Обычная жизнь, в которой люди ходят на работу, пьют кофе и ссорятся из-за пробок.

— Жизнь, в которой люди превращаются в зверей каждую весну. Ты сама это знаешь. Ты видела отца. Ты чувствуешь, как кровь кипит, когда Март близко. Как тело ломит, как хочется выть на луну. Не ври себе.

Он прав. Чёрт возьми, он прав. Я чувствую. Каждый год — жар, зуд, желание бежать, кусаться, царапаться. В прошлом году я расцарапала себе руки, чтобы не превратиться. Сидела в ванной, пускала холодную воду, кусала губы в кровь.

— Что мне делать? — голос тихий, сломленный. Я ненавижу себя за эту слабость, но сил притворяться нет.

— Учиться. Я научу тебя контролировать силу. А потом мы остановим Захара. Вместе.

— И ты просто так помогаешь? Бесплатно? — подозрение шевелится внутри. В марте никто ничего не делает просто так.

Он наклоняется ближе, смотрит в глаза. Я чувствую его дыхание — мятное, тёплое.

— Я помогаю, потому что твоя мать спасла мне жизнь. И потому что я дал слово. Мужское слово, которое не нарушают.

— А ещё? — я не знаю, зачем спрашиваю. Может, хочу услышать то, что боюсь.

Он молчит. Долго. В комнате тихо, только свечи потрескивают.

— А ещё потому, что Март выбрал тебя для меня. И я не хочу быть как Захар. Я хочу, чтобы ты сама сделала выбор.

Внутри всё замирает.

Он достаёт из рюкзака старый конверт. Бумага пожелтевшая, углы потрёпаны, на лицевой стороне — пятно, похожее на кровь. Моя рука дрожит, когда я беру его. Внутри — фотографии. Моя мать, молодая, смеющаяся, с заплетённой косой. Рядом с ней мужчина, которого я не знаю. Красивый, светловолосый, с добрыми глазами. Совсем не похож на того, кого я считала отцом.

— Кто это? — спрашиваю, хотя догадываюсь. Сердце колотится где-то в горле.

— Твой настоящий отец. Его звали Алексей. Он был вожаком клана «Северных». Твоя мать полюбила его, но он погиб в междоусобной войне. Тогда она сбежала и встретила того, кого ты считала отцом. Обычного человека, без капли кошачьей крови.

Смотрю на фото. Пальцы дрожат, край конверта рвётся. Я вдыхаю глубже, чтобы не расплакаться.

— Почему она мне не сказала?

— Хотела защитить. Чем меньше ты знаешь, тем меньше опасности. Но кровь не обманешь. Ты Истинная по рождению. Сила перешла к тебе от отца.

— И что это значит? Что я теперь — монстр?

— Это значит, что ты можешь управлять Мартом. Не подчиняться ему, а управлять. Твоя мать не успела научиться. Её убили раньше.

Я смотрю на его руки. Длинные пальцы, шрамы, обручальное кольцо на безымянном — нет, просто полоска от загара. Раньше носил, теперь нет. Интересно, что случилось. Спрашивать не буду — не время.

— А ты? Ты кем был в этой истории?

— Я был мальчишкой из клана «Южных». Сиротой, без роду, без племени. Твоя мать вытащила меня из подвала, где нас держали как собак. Кормили объедками, били, тренировали на убой. Она научила меня читать, писать, думать. А перед смертью отдала дневник и велела найти тебя.

— И ты искал пять лет?

— Да. Объездил полстраны. Пока не нашёл твой след в этом городе.

— И нашёл?

— Да. Ты снимала эту квартиру, а я поселился сверху. Ждал, когда Март начнётся, чтобы ты поверила. Люди в обычное время не верят в таких, как мы.

— А если бы я не поверила?

— Ты поверила. Потому что чувствуешь меня. Так же, как я чувствую тебя. Это Март. Он связывает тех, кто предназначен друг другу.

Он протягивает руку, касается моего запястья. Пальцы горячие, сухие, шершавые от шрамов. По коже бегут мурашки, и я не могу понять — от страха или от чего-то другого. Пытаюсь отвести взгляд, но не могу. Его глаза — тёмные, глубокие, с золотыми искрами на дне.

— Отпусти, — шепчу. Губы не слушаются.

— Отпущу, — он убирает руку. — Когда ты сама попросишь. Не раньше.

Беру амулет на шее, сжимаю. Камень нагревается, пульсирует в такт сердцу. Тёплый, живой. Я никогда не замечала этого раньше.

— Мама говорила, что он защищает.

— Он хранит её силу. Твою силу. Без него ты умрёшь в Марте. Не снимай, что бы ни случилось.

Киваю. Говорить не могу — горло сдавило, слёзы подступают к глазам. Я их сдерживаю. Не плакать при нём. Не при постороннем.

— Что теперь? — выдавливаю наконец.

— Теперь ты учишься. И готовишься к ритуалу. У нас три дня.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. Ты — дочь своей матери. И моя пара. Я не дам тебе упасть.

Смотрю на фотографию. Мать улыбается. Как будто говорит: «Давай, дочка. Ты сможешь. Ты сильнее, чем думаешь».

— Хорошо, — говорю. — Учи меня.

Он встаёт, подходит к окну, раздвигает шторы. Свет луны заливает комнату — серебряный, холодный, волшебный. Я вижу его профиль: острые скулы, прямой нос, впалые щёки, лёгкая щетина. Красивый. Чёрт, какой красивый. И опасный. И от этого ещё более притягательный. Внутри что-то ёкает, и я понимаю — это не просто любование. Это Март. Или не только.

— Иди сюда, — говорит тихо. Не оборачивается.

Подхожу. Останавливаюсь в шаге. Он поворачивается, смотрит сверху вниз. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Он выше на голову, шире в плечах, и от него веет теплом — физическим, почти осязаемым.

— Закрой глаза, — просит.

— Зачем?

— Доверься. Хотя бы на минуту.

Закрываю. Темнота. Слышу его дыхание — ровное, спокойное, как у кота, который греется на солнце. Потом чувствую тепло. Он стоит рядом, совсем близко, я чувствую жар его тела через одежду. Пахнет дымом, кофе и ещё чем-то сладким, неуловимым.

— Теперь открой.

Открываю. Его лицо в сантиметре от моего. Глаза светятся золотом — ярко, как два солнца в ночи. Я не могу дышать. Внутри всё замирает, а потом взрывается фейерверком. Кровь приливает к щекам, к губам, к кончикам пальцев.

— Это Март, — шепчет он. — Он хочет соединить нас. Но я не буду, пока ты сама не захочешь. Клянусь.

— А если я хочу? — вырывается раньше, чем успеваю подумать. Глупо, глупо, глупо. Но отступать поздно.

Он замирает. Дыхание сбивается, становится прерывистым. Я вижу, как расширяются его зрачки, как напрягаются желваки, как вздуваются вены на шее.

— Ника, не играй со мной. Я не железный.

— Я не играю, — говорю, и сама верю в это.

Его рука ложится на мою щёку. Пальцы горячие, шершавые, с выступающими мозолями. Он проводит большим пальцем по скуле, по губе, по подбородку. Медленно, изучающе. Я чувствую каждую неровность его кожи, каждый шрам, каждую складочку.

Мурашки бегут по спине, по рукам, по ногам. Живот скручивает тугой узел, и я понимаю — это не страх. Это желание. Чистое, животное, которое Март разбудил во мне. Или он сам.

— Скажи «да», — шепчет. — Или «нет». Сейчас. Не заставляй меня ждать.

— Да, — выдыхаю.

Он целует меня. Не нежно — жадно, голодно, как будто ждал этого всю жизнь. Его губы твёрдые, горячие, пахнут кофе и мятой. Я отвечаю, сама не веря, что это происходит. Руки сами поднимаются, обхватывают его шею, пальцы запутываются в волосах. Они мягкие, чуть вьющиеся на затылке.

Его рука скользит на затылок, придерживает, не даёт отстраниться. Вторая ложится на талию, притягивает ближе. Я чувствую его тело — твёрдое, горячее, живое. Сердце колотится где-то в горле. Воздуха не хватает, но я не хочу останавливаться. Ни за что.

Он углубляет поцелуй, и мир исчезает. Нет комнаты, нет свечей, нет страха. Только он, его вкус, его запах, его руки, которые скользят по моей спине, оставляя огненные дорожки.

Я тихо стону — не могу сдержаться. Он отвечает рыком — низким, гортанным, звериным. И это не пугает. Это заводит ещё сильнее.

Он отстраняется первым. Упирается лбом в мой лоб, тяжело дышит. Я чувствую, как бьётся его сердце — так же бешено, как моё.

— Теперь ты моя, — говорит тихо, хрипло. — И я твой. Навсегда.

— Что это значит? — шепчу, всё ещё не приходя в себя.

— Это значит, что если я умру, ты тоже умрёшь. Частично. Или сойдёшь с ума. Связь необратима.

— Почему ты не сказал раньше?

— Ты бы не согласилась.

— Я и сейчас не согласна.

— Твои губы говорят «нет», — он усмехается, проводит пальцем по моей нижней губе. — А глаза — «да». И сердце. Я слышу твоё сердце, Ника. Оно бьётся в унисон с моим.

Он прав. Чёрт возьми, он прав. Я хочу его. Несмотря на страх, на опасность, на всё, что было и что будет. Хочу.

— Мы справимся, — шепчет он. — Вместе.

И я ему верю.

Я вырываюсь первой. Отшагиваю, натыкаюсь спиной на стену. Голова кружится, в висках стучит кровь. Он не двигается, просто смотрит — спокойно, выжидающе, с лёгкой усмешкой в уголках губ.

— Не надо, — говорю. Голос чужой, хриплый, не мой.

— Чего не надо?

— Смотреть на меня так. Как будто я уже твоя.

— Ты и есть моя. Связь закрепилась в момент поцелуя. Теперь ты чувствуешь меня на расстоянии. Проверь.

Закрываю глаза. И правда — чувствую. Его пульс, его дыхание, его запах. Он рядом, даже когда не рядом. Внутри — тёплый свет, который раньше не горел. Странное, пугающее, притягательное чувство.

— Отпусти, — шепчу.

— Я не держу.

— Отпусти мысленно.

Он молчит. Потом свет гаснет. Я снова одна в своей голове. Пустота, тишина, покой.

— Спасибо, — выдыхаю.

— Я не враг, Ника. Я тот, кто будет защищать тебя. Даже от тебя самой.

— А если я не хочу защиты? Если я хочу сама разобраться?

— Тогда я буду просто рядом. На расстоянии вытянутой руки. Или на лестничной клетке. Выбирай.

Смотрю на него. В полумраке свечей он кажется почти красивым. Почти? Вру сама себе. Он красивый. И пугающий. И притягательный. И я не знаю, что с этим делать. Внутри борется страх и желание, разум и инстинкты.

— Мне нужно подумать, — говорю. — Одной.

— Хорошо. Но не уходи далеко. Захар ищет тебя. Его люди могут вернуться в любую минуту.

— Я в своей квартире. Стены, замки, сигнализация.

— Стены не остановят хищника, если он захочет войти. Ты это знаешь.

— А ты остановишь?

— Я буду на лестнице. Всю ночь.

Смотрю на него. Серьёзно? Он будет сидеть на лестнице, как пёс, который охраняет дом?

— Ты спятил, — говорю. — Там холодно, грязно, и соседи будут выходить.

— Мне не холодно. И мне плевать на соседей. Иди, Ника. Отдыхай. Завтра начнём тренировки.

Иду к двери. Оборачиваюсь у порога.

— Демид?

— Да?

— Спасибо. За спасение. И за правду. И за… — я не договариваю. Не могу.

Он кивает. Понимает.

Выхожу, закрываю за собой дверь. Прислоняюсь к стене своей квартиры. Слышу, как он садится на лестничной клетке — скрип половицы, шорох одежды, тихий вздох.

— Спокойной ночи, — шепчу.

— Спокойной ночи, Ника, — слышу в ответ.

Улыбаюсь. Сама не знаю чему. Иду в душ, встаю под горячую воду. Стою долго, пока кожа не краснеет. Смываю его запах, его прикосновения, его поцелуй. Но внутри остаётся тепло. То самое, которое не смыть.

Ложусь на диван, накрываюсь пледом. Внутри всё гудит — от поцелуя, от его слов, от его запаха, который остался на моей коже, как клеймо. Пальцы касаются губ. Они всё ещё горячие. Язык помнит вкус — кофе и мята.

— Дура, — шепчу себе в темноту. — Влюбилась в хищника. В марте. Лучшего времени не нашла.

Закрываю глаза. Слышу его дыхание за стеной. Ровное, спокойное. Он не спит. Он слушает. Слушает меня. И я впервые за много лет засыпаю без страха.

Снится поле. Но на этот раз без кошек. Только чёрная пантера, которая лежит у моих ног и мурлычет. Я глажу её по спине, и она лижет мою руку шершавым языком.

— Спи, — слышу его голос. — Я рядом.

Просыпаюсь утром. Смотрю в окно — солнце. Первый раз за неделю. Встаю, иду на кухню, завариваю кофе. Стук в стену — три удара, потом два.

Мир. Перемирие. Или начало чего-то нового.

Улыбаюсь и стучу в ответ.