Глава 11. Не трогай
Ключ от запечатанного яруса Кейн раздобыл у Дарт, которая, в свою очередь, раздобыла его способом, о котором предпочла не рассказывать подробно, сказав только, что архивариусы иногда хранят дубликаты там, где их не додумается искать даже эконом. Дверь в нижний ярус нашлась за стеллажом в самом дальнем углу архива, замаскированная под глухую стену, и поддалась не сразу, будто отвыкла открываться за тридцать лет молчания.
Они пошли втроем: Ара, Кейн и Дарт, которая настояла на своем участии так твердо, что спорить не было смысла, вооружившись только фонарем и решимостью человека, двадцать лет прослужившего рядом с человеком, оказавшимся чужаком. У самой двери куратор коротко сжала плечо Ары, жест, которого не позволяла себе никогда прежде.
— Что бы там ни оказалось, — сказала она, — ты не одна. Запомни это раньше, чем мы войдем.
Ара кивнула, не находя слов, и толкнула дверь следом за Кейном.
За дверью начиналась лестница, узкая, каменная, уходящая вниз глубже, чем Ара могла представить под фундаментом лазарета. Воздух здесь пах не пылью, как в архиве наверху, а чем-то другим, плотным и странно сладковатым, похожим на запах перегретого металла.
— Чувствуешь? — спросил Кейн тихо, останавливаясь на середине лестницы.
— Да, — сказала Ара. Метка на запястье болела, не жгла, а именно ныла, глухо и настойчиво, будто внизу собралось что-то, на что она отзывалась всем телом.
— Это фон, — сказал Кейн. — Накопленная сила. Много силы. Мы близко.
У подножия лестницы Дарт остановилась.
— Дальше я вас не задержу, — сказала она тихо. — Но и не пойду с вами в самое пекло, старые кости не для беготни с чужой магией наперевес. Останусь здесь, у выхода. Если что-то пойдет не так, кому-то нужно добраться до ректора и поднять весь замок на ноги.
Ара благодарно кивнула, и они с Кейном пошли дальше вдвоем, туда, откуда тянуло тем самым сладковатым, металлическим запахом.
Лестница закончилась низким сводчатым залом, освещенным не факелами, а гроздьями тусклых кристаллов, вделанных в стены по кругу, каждый из которых пульсировал слабым, неровным светом, темным, почти черным по краям. В центре зала стоял постамент с большой чашей, полной чего-то, что нельзя было назвать ни жидкостью, ни светом, вязкой субстанцией, в которой ворочались нити разных оттенков: лиловые, серые, темно-синие. Пять оттенков, отметила Ара механически. Пять меченых.
У дальней стены, прикованный к каменному кольцу тонкой, но крепкой цепью, сидел человек.
Ара не сразу узнала его. Три года стерли из памяти точность отцовского лица, оставив только общее впечатление: высокий лоб, темные, поседевшие теперь волосы, усталые складки у рта. Он поднял голову на звук шагов, и в его глазах, тусклых от долгого заключения, мелькнуло что-то, что не могло принадлежать никому, кроме отца, узнающего дочь после трех лет разлуки.
— Ара, — прохрипел он. — Ара, нет. Не сюда. Уходи.
— Папа. — Она бросилась к нему через зал, не думая ни о чем больше, но не успела сделать и десяти шагов, когда голос Освальда Крина остановил ее резче любой стены.
— На твоем месте я бы остановился, дитя.
Он вышел из тени за постаментом, спокойный, аккуратный, как всегда, только глаза теперь были красными от усталости и чего-то похожего на отчаяние человека, понявшего, что все его расчеты рухнули разом.
— Все кончено, Крин, — сказал Кейн, и темный поток уже клубился вокруг его рук. — Мы знаем про сеть. Дарт знает про четырех остальных. Ты не уйдешь из этого зала со всем этим за спиной.
— Знаю, — сказал Крин просто. — Именно поэтому я больше не собираюсь пытаться уйти.
Он протянул руку к постаменту, к чаше с вязкой субстанцией, и Ара почувствовала, как метка на запястье полыхнула настоящей болью, острой, узнающей: часть той силы в чаше принадлежала ей, три года выкачанная по капле через потайной канал.
— Пять каналов, семь лет сбора, — сказал Крин, и в его голосе прорезалось что-то похожее на гордость, страшную, надломленную гордость человека, посвятившего жизнь единственному, что у него получилось. — Этого достаточно, чтобы одним высвобождением снести половину лазарета и все, что под ним. Меня в том числе. Я не тешу себя иллюзиями, что уйду отсюда живым и свободным, Вордан. Но я решаю, каким будет конец. Либо вы отступаете и даете мне время уйти тихо через боковой ход, либо я разрываю чашу прямо сейчас, и мы все, вместе с этим милым стариком у стены, останемся здесь навсегда.
— Ты не станешь, — сказала Ара, хотя голос ее дрогнул. — Ты сказал, что тебе жаль моего отца. Люди, которым правда жаль, не убивают тех, о ком жалеют, вместе с собой.
Крин посмотрел на нее долгим, странным взглядом, и на мгновение, одно короткое мгновение, в его лице промелькнуло что-то похожее на настоящую боль.
— Жаль, дитя, не значит достаточно, чтобы остановиться, — сказал он тихо. — Спроси у любого человека, который выбирал между совестью и падением с высоты, на которую взбирался всю жизнь. Совесть проигрывает почти всегда. Мне жаль. Правда жаль. Но я не отступлю.
Он опустил ладонь в чашу.
То, что случилось дальше, Ара запомнила не как последовательность событий, а как один сплошной разрыв мира. Вязкая субстанция вспыхнула, все пять оттенков разом, и хлынула вверх плотной, ревущей волной, которая должна была, по всем законам, которые Ара успела узнать за три недели, убить их всех на месте.
Она не думала. Она просто шагнула вперед, туда, где волна была гуще всего, и подняла руку с меткой навстречу.
Три года ее тело служило проводником для чужих потоков, безропотно, бездумно, потому что так было устроено. Сейчас, впервые в жизни, она не подчинялась чужой воле, а выбирала сама: принять этот удар, стать руслом, каналом, воронкой, через которую пять украденных потоков могли уйти хоть куда-то, кроме живых тел вокруг.
Боль была больше, чем боль. Ара почувствовала, как пять чужих сил заполняют ее разом, рвут метку изнутри, тянут ее в стороны так, будто хотели разорвать не ткань, а саму душу, и в этом реве, оглушительном, белом, она успела услышать только одно, свое собственное имя, произнесенное голосом, который она узнала бы где угодно.
— Ара!
Кейн оказался рядом раньше, чем волна успела ее опрокинуть. Он схватил ее за руку, ту самую, с меткой, кожа к коже, как в ту первую страшную ночь, и открыл себя ей навстречу полностью, без остатка, без осторожности, вливая в канал не каплю, не помощь, а весь родовой поток клана Ночи разом, все, что у него было и что он берег для смотра наследников, для будущего, для собственной силы.
Волна встретила эту стену и переломилась.
Ара не помнила, сколько это длилось. Она помнила белый гул, помнила руку Кейна, стиснувшую ее так крепко, что кости должны были треснуть, помнила собственный крик, слившийся с ревом умирающей силы, и помнила момент, когда все вдруг стало тихо, абсолютно, оглушительно тихо, будто мир решил наконец сжалиться.
Она открыла глаза, лежа на каменном полу, головой на коленях у Кейна, который был бледен так, что казался почти прозрачным, и по его виску снова текла кровь, на этот раз не от вспышки чужого потока, а изнутри, из носа, из уголка рта, тонкими темными нитями.
— Кейн, — прошептала она.
— Живой, — сказал он хрипло, с трудом фокусируя взгляд на ее лице. — Ты живая. Это единственное, что имеет значение.
Чаша на постаменте была пуста, растрескавшаяся, безжизненная. Кристаллы на стенах погасли один за другим. А у дальней стены Освальд Крин лежал неподвижно, распластанный на полу тем же ударом откатившейся силы, которую сам же и выпустил, живой, дышащий, но полностью, окончательно опустошенный, как высохший колодец.
— Папа, — вспомнила Ара и, шатаясь, поднялась на ноги, чтобы броситься к отцу, все еще прикованному к стене, но теперь смотрящему на нее с лицом человека, который наконец, после трех лет, дождался того, во что почти перестал верить.
Цепь оказалась простой, без магии, обычным железным замком, и Кейн, с трудом поднявшись следом за ней на нетвердых ногах, разбил его одним точным ударом рукояти найденного тут же на постаменте инструмента.
Роан Нессен обнял свою дочь так крепко, как только позволяли ослабевшие за годы заключения руки, и заплакал беззвучно, не стесняясь, впервые за долгое время позволив себе быть не мастером, не должником, не заложником, а просто отцом, вернувшим себе ребенка.
— Прости меня, — прошептал он ей в волосы. — Прости, что не смог защитить тебя. Три года я думал только об одном: что они сделают с тобой, если я хоть слово скажу против них.
— Ты защитил, — сказала Ара, не разжимая объятий. — Ты молчал три года, чтобы я осталась жива. Это и есть защита, папа. Просто такая, какую тебе позволили.
Позади них Кейн опустился на каменный пол рядом с бесчувственным телом Крина, проверяя пульс с той же методичной сосредоточенностью, с какой разбирал любую другую задачу, и, убедившись, что казначей академии жив, хоть и без сознания, устало откинулся назад, прислонившись спиной к холодному постаменту.
— Дарт наверху, у лестницы, — сказал он тихо. — Схожу за ней. А после придется поднимать и ректора. Этого больше нельзя держать в тайне, слишком много народу должно узнать правду, чтобы Крин, если очнется, не смог купить себе очередное молчание.
Он с трудом поднялся на ноги, качнулся, но устоял, и медленно пошел к лестнице, придерживаясь рукой за стену. Не прошло и нескольких минут, как сверху донеслись торопливые шаги, и в зал ворвалась Дарт с фонарем в руке, замерла на пороге, оглядывая разгромленный постамент, неподвижное тело Крина, прикованного, а теперь свободного Роана Нессена, и наконец Ару, все еще сидящую на полу с отцом.
— Святые предки, — прошептала куратор, и впервые за все время, что Ара ее знала, голос старой женщины дрогнул по-настоящему. — Вы живы. Вы оба живы.
— Живы, — подтвердила Ара. — Но нужна помощь. Целитель, стража, кто угодно, кто сможет забрать отсюда Крина и позаботиться о моем отце.
Дарт кивнула, коротко, по-деловому, хотя глаза ее все еще были широко раскрыты, и бросилась обратно наверх поднимать замок, оставив на секунду свою всегдашнюю сухую невозмутимость где-то на ступенях запечатанной лестницы.
Ара посмотрела на него внимательнее и только теперь по-настоящему испугалась: бледность не сходила с его лица, а темный поток, который она всегда чувствовала под кожей, как ровный, уверенный жар, теперь ощущался едва заметным, слабым, вычерпанным почти до дна.
— Ты отдал слишком много, — сказала она. — Смотр наследников через три недели. Тебе нужен полный родовой поток, чтобы пройти его.
Кейн посмотрел на нее, и, несмотря на измождение, на его губах промелькнуло что-то похожее на настоящую, без маски, улыбку.
— Значит, пройду его не полным, — сказал он. — Или не пройду вовсе. Впервые в жизни это не кажется мне самым страшным, что может случиться, Нессен. Самым страшным было бы не успеть.