Глава 6. Ярмарка

Август прошел, и никто из них двоих потом не мог толком вспомнить, как именно.

Он состоял из работы, из жары, из тридцати восьми в тени и суховея, который шел с востока и выжигал третью леваду до седой щетины. Из перегона молодняка на дальний выпас, из ковки, из двух ночных отелов у соседей, куда Ярослава ездила помогать, потому что здесь так заведено. Из бумаг, которые Артур разбирал каждый вечер, аккуратно фотографируя каждый лист и складывая в одну папку на ноутбуке под безликим именем.

Они больше не говорили о том, что нашли. Не потому, что забыли, а потому что говорить было нечего: у них на руках была догадка и копия, а копия в суде весит ровно ноль. Нужны были оригиналы, а оригиналы лежали в банке, в архиве, за подписью человека, который платил Артуру зарплату.

— Дай мне время, — сказал он ей в конце июля. — Я не могу шуметь. Если я пойду в лоб, он за сутки вычистит архив, и мы останемся с твоей коробкой из-под чая против его юристов.

— Сколько времени?

— Не знаю. Меньше, чем хотелось бы.

Она согласилась и с тех пор каждое утро вставала с этой согласованной тишиной внутри, как с камнем в кармане.

К концу августа Артур почернел от солнца. Костюмы висели в шкафу нетронутые, он ходил в рубахе Петровича и в старых сапогах, потому что его ботинки погибли еще в грозу. Мозоли на ладонях стали твердыми и перестали болеть. Он научился заводить лошадь в денник, не разворачивая ее задом, различать хромоту на глаз и подтягивать подпругу на два пальца. Один раз попробовал сесть верхом, и Ярослава дала ему смирную старую кобылу Ласку, и он проехал двести метров шагом, и слез с таким лицом, будто подписал контракт года.

Осеннюю ярмарку в райцентре он представлял себе иначе.

Он думал, грязь, гвалт, барыги. А оказалось праздник. Все поле за околицей было живое: коновязи в два ряда, дым от казанов, гармонь где-то за палатками, ленты в гривах, ребятня под ногами, запах шашлыка, конского пота и меда. Небо стояло высокое, выцветшее, по-осеннему прозрачное, и по нему тянулись первые журавли. Пахло уже холодом, тем первым, сухим холодом, что подбирается к вискам.

Они привезли шесть голов. Шесть лучших, каких не жалко было выставить и жалко было продавать, но деньги нужны были к двадцатому сентября, и Ярослава сама, стиснув зубы, отобрала кого вести.

Артур ходил вдоль рядов и злился на себя.

Он приехал сюда закрыть сделку. Он теперь знал про долг, про подделку, про Соломина, и все равно стоял у чужой коновязи в чужих сапогах и высматривал в толпе рыжую макушку Ярославы, как мальчишка. Это было нелепо. Он говорил себе, что остается из-за дела, из-за того, что надо распутать аферу. Но дело было не только в деле, и он это уже понимал, и от понимания злился еще сильнее.

А потом появился Стрельцов.

Артур узнал его раньше, чем их познакомили, по тому, как расступилась толпа.

Богдан Стрельцов шел через ярмарку как хозяин: широкоплечий, ладный, в дорогой безрукавке нараспашку, с плеткой, которой он не пользовался, а носил как знак. Свой в доску. Его хлопали по спине, ему кричали, он всем отвечал по имени. Коннозаводчик, сосед, богатый. И шел он прямо к Ярославе.

— Славка! — Он раскинул руки. — Дай гляну. Похудела. Загнала себя совсем на своем Логу. — Он не обнял, но приобнял за плечи по-хозяйски, и Артур почувствовал, как под ребрами у него что-то нехорошо дернулось. — Ну сколько можно, а? Сколько можно одной жилы рвать.

— Здорово, Богдан. — Ярослава мягко вывернулась из-под руки. Не резко, привычно. Значит, так бывало не раз. — Торговать приехал или языком чесать?

— На тебя посмотреть приехал. — Он усмехнулся, и глаза у него были теплые, но в глубине цепкие, считающие. Артур такие глаза знал. Такие глаза были у него самого. — И дело есть. Серьезное. Только не тут. — Он покосился на Артура. — А это кто? Работник новый?

— Это Артур, — сказала Ярослава ровно. — Он по бумагам.

— По бумага-ам, — протянул Стрельцов и оглядел Артура сверху донизу, как барышник оглядывает подозрительную лошадь. Городского в нем он считал мгновенно, по рукам, по стрижке, по осанке. — Ну-ну. По бумагам.

Артур улыбнулся вежливо и не сказал ничего. Он умел молчать так, что становилось не по себе. Но Стрельцова этим было не пронять, тот уже отвернулся, потеряв к нему интерес, как теряют интерес к пустому.

К полудню к их коновязи подошел покупатель, мужик из соседнего района, крепкий, в кепке, при деньгах. Приценивался к Дымку.

Дымок был хорош. Верный караковый мерин, тот самый, на котором Ярослава два месяца назад уходила искать Вихря в грозу. Умный, ровный, ходкий. Ярослава любила его тихой любовью и продавала, потому что за него давали больше всех.

— Ну, сколько просишь? — Мужик обошел мерина, задрал ему губу, глянул зубы, прошелся ладонью по бабке. — За такого-то.

Ярослава назвала цену. Мужик поморщился, как от зубной боли, и Артур увидел, как она дрогнула, как в глазах у нее мелькнуло: сейчас сброшу, только возьми, деньги нужны, срок горит. Еще слово, и она отдала бы Дымка за полцены, лишь бы закрыть проклятую цифру.

И тут вступил он.

— Дорого? — Артур шагнул вперед, спокойно, руки в карманы. Голос тот самый, сухой, финансовый, которым он двадцать лет резал переговоры. — Вы правы. Дорого. Для другой лошади.

Мужик обернулся.

— Ты кто?

— Я тот, кто считает. — Артур не повысил тона. — Смотрите. Мерин семи лет, в самом ходу. Ковка свежая, копыто здоровое, зубы видели сами. Спокойный настолько, что на нем в грозу за конем в овраг ходили и он не понес, я лично видел. — Он говорил, и это была правда, и оттого звучало железно. — Такого не купишь, такого выращивают шесть лет. Вы платите не за лошадь. Вы платите за шесть лет чужого труда, которого у вас нет. — Пауза. — А хотите скинуть, вон, в третьем ряду барыга торгует, там дешево. Только вы за той лошадью потом ветеринара по три раза в месяц гонять будете. Считайте.

Мужик открыл рот. Закрыл. Посмотрел на Дымка уже другими глазами.

Они торговались еще десять минут, и Артур вел этот торг как акула, ни на рубль не уступив ниже того, что мерин стоил, а под конец выторговав даже сверху, за уздечку и попону, которые Ярослава и так бы отдала даром. Мужик ушел довольный, уводя Дымка, и деньги, хорошие, честные деньги, легли Ярославе в ладонь.

Она смотрела на купюры. Потом на Артура.

— Ты, — она не находила слов. — Ты только что отбил мне вдвое.

— Я умею продавать, — сказал он и отвел глаза. — Плохо, что раньше я продавал то, что не надо было продавать.

Она отошла к коновязи, где Дымка уже уводили в чужую коновозку, и постояла там спиной ко всем, положив ладонь на пустое место у столба. Артур не пошел за ней. Он понимал, что есть вещи, при которых стоять рядом нельзя.

К вечеру ярмарка размякла, подобрела.

Зажгли костры, выкатили бочку, гармонь заиграла в полную силу, и степной народ пошел в пляс, тяжело, весело, с притопом. Кто-то затянул песню, длинную, тягучую, про степь и про волю, и ее подхватили. Ярослава сидела у огня, и отсветы пламени ходили по ее лицу, и Артур впервые увидел, как она смеется.

По-настоящему. Запрокинув голову. Без брони.

Она пела вместе со всеми, негромко, но пела, и качалась в такт, и была здесь своей до последней жилки, вросшей в эту землю, в этих людей, в этот дым и эту гармонь. Здесь ее знали ребенком. Здесь помнили ее отца, ее мать. Здесь она была не строкой в договоре и не последней из рода на грани разорения, здесь она была Славкой, дома, среди своих.

И Артур, глядя на нее через костер, вдруг понял с тупой, физической болью под ребрами, что он теряет.

Он теряет не сделку. Сделку он и так уже почти похоронил в себе. Он теряет вот это, право сидеть у этого огня. Потому что он приехал отнять у нее все это, и даже если он не отнимет, даже если развернется против Соломина, он все равно чужой. Городской. Он не рос под эти песни. Он не сможет войти в этот круг у костра, как входит в него она. Он может только смотреть с той стороны огня, как смотрят в чужое освещенное окно.

Он встал и отошел к коновязям, в темноту, чтобы не видеть.

Она нашла его там через несколько минут, у Забавы, которую они все-таки привезли, не на продажу, а чтоб не оставлять жеребую одну.

— Сбежал, — сказала Ярослава. Не спросила, сказала. — Ты все время сбегаешь, когда становится хорошо. Я заметила.

Артур молчал. Кобыла теплым боком дышала между ними в темноте.

— Спасибо, — сказала она тише. — За Дымка. За все. Я тебе который день грублю, а ты меня который день вытаскиваешь. Из оврага. Из этого долга. Сегодня из глупой цены. — Она усмехнулась в темноте. — Городской, а тянешь, как коренник.

Он повернулся к ней.

Они стояли близко. Слишком. От нее пахло дымом, полынью и лошадью, и в темноте ее резкое лицо было совсем другим, открытым, усталым, живым. Костер отсвечивал далеко за ее спиной, и в глазах у нее дрожали два маленьких огонька.

— Ярослава, — сказал он, и голос у него сел, дал ту самую трещину. — Я должен тебе сказать одну вещь. Про то, зачем я на самом деле...

— Потом, — шепнула она. — Не сейчас.

Она была так близко, что он чувствовал ее дыхание. Он поднял руку, ту, с розовым еще рубцом от корня ивы, и коснулся ее щеки. Она не отстранилась. Наклонилась. Он наклонился. Между их губами осталась ладонь теплого осеннего воздуха, полынь, дым, стук ее сердца, который он, кажется, слышал.

— Славка!

Голос ударил из темноты, как плеть.

Они отшатнулись друг от друга. Стрельцов стоял в трех шагах, черный на фоне костров, и лица его не было видно, только силуэт и красный отблеск в глазах.

— Тебя вся ярмарка ищет, — сказал он ровно, глядя не на нее, а на Артура. — Пляска в разгаре. Пойдем.

Ярослава выдохнула. Провела рукой по лицу.

— Иду, — сказала она. — Богдан, иду. — И, не глядя на Артура, быстро, чтобы не передумать, пошла к огню.

Стрельцов не двинулся. Дождался, пока ее шаги стихнут. И только тогда шагнул к Артуру, близко, вплотную, так что Артур почувствовал запах дорогого табака и лошадей.

— Слушай сюда, городской, — сказал он тихо, почти дружелюбно, и от этого дружелюбия несло могилой. — Я тебя насквозь вижу. Ты тут по бумагам, ага. Приехал, покрутился, глазки построил. — Он усмехнулся. — А теперь запомни. Ты здесь чужой. Был и останешься. Уедешь на своей городской машине, и все. А земля эта все равно станет моей.

— Земля в залоге, — сказал Артур.

— Земля в залоге у конторы, которая продает долги, — спокойно ответил Стрельцов. — А долги, милый мой, покупаются. Я уже был у людей и говорил о цене. Мне ее не отдадут, пока в деле сидите вы. Но вы же не вечные. Двадцатого числа ваша бумага ляжет на стол, ранчо признают мертвым, и вот тогда я приду и куплю этот долг целиком. И приду к ней с ним в руках.

Он помолчал, наслаждаясь.

— Я эту бабу десять лет ждал. Понял? Десять лет. Подожду еще две недели. — Он похлопал Артура по плечу, тяжело, как ставят точку. — А тебе тут не место. Уезжай, пока сам не понял, как больно бывает, когда чужое пытаешься удержать.