Глава 2. Лопата в углу

К утру степь выстудило ночным ветром, и Артур Вельяминов, привыкший к климат-контролю, спустился к завтраку в свитере, который, судя по складкам, вынули из чемодана впервые.

Ярослава уже сидела за длинным столом, накрытым клеенкой в мелкий цветочек. Перед ней стояли кружка с чаем и стопка бумаг, не его глянцевых, а своих, потрепанных: ведомости, чеки, записи от руки. Она не ложилась. Под глазами у нее лежала синева, а руки пахли пылью старых квитанций.

Он подошел к столу, поставил папку, посмотрел на стопки. Их было девять. По числу его пунктов.

— Овсянка на плите, — сказала она, не поднимая головы. — Кофе нет. Есть цикорий.

— Я привез свой, — он поставил на стол маленькую блестящую машинку, огляделся в поисках розетки.

— Розетка занята инкубатором, — Ярослава наконец подняла глаза. — У нас сейчас цыплята. Они важнее вашего кофе. Так что либо цикорий, либо вода из колодца. Колодец, к слову, тоже входит в ваш актив.

Он молча убрал машинку обратно в сумку. Первое очко она забрала, и оба это поняли.

Артур сел, придвинул первую стопку и начал читать. Читал он быстро, не так, как читают люди, а так, как читают приборы: взгляд шел сверху вниз по листу одним движением, палец переворачивал. Ярослава пила остывший чай и следила за его лицом. Лицо не менялось. Только один раз он остановился, вернулся на страницу назад, прочел что-то дважды и положил лист отдельно.

— Что там? — не выдержала она.

— Ничего страшного, — сказал он. — Договор на сено с прошлой осени. Вы заплатили за двести тонн, приняли сто восемьдесят. Недостача записана вашей рукой, а претензия поставщику не выставлена.

— Кузьмич возил. Он мне сорок лет знаком.

— Это не отменяет двадцати тонн, — сказал Артур и перевернул лист.

После завтрака Ярослава повела его по хозяйству, не из вежливости, а потому что таковы были правила проверки: он должен видеть все. Она шла быстро, в резиновых сапогах, и Артур в своих ботинках за тысячу евро месил грязь следом, стараясь не показать, как ему противно.

— Здесь маточное поголовье, — говорила она, распахивая ворота конюшни. — Двадцать две кобылы, из них девять жеребых. Вот эта, Забава, ходит последним месяцем, ждем к середине сентября. Если вы снесете все под ноль в октябре, как написано в вашей папке, ей и жеребенку идти будет некуда. Это тоже строчка?

Артур остановился у денника. Крупная гнедая кобыла потянулась к нему, обнюхала, ткнулась мягкими губами в ладонь. Он отдернул руку, не с брезгливостью, а с чем-то похожим на растерянность, будто не ожидал, что живое существо может к нему просто так потянуться.

— Я не убийца лошадей, Ярослава Дмитриевна, — сказал он тихо. — Я финансист. Есть разница.

— Для Забавы никакой.

Он записал что-то в телефон, и это разозлило ее сильнее, чем если бы он ударил.

— Что вы там пишете? «Эмоциональное давление со стороны собственника»? — Ярослава шагнула ближе, глаза сузились. — Вы хоть раз в жизни держали что-то, кроме договора? Хоть за что-то отвечали, кроме прибыли?

— Я отвечаю за четыреста человек в компании, — ответил он без выражения. — И за то, чтобы у них была зарплата первого и пятнадцатого. Так что не читайте мне лекций о том, за что можно отвечать.

Они стояли в узком проходе конюшни, лицом к лицу, и между ними колыхался пар от лошадиного дыхания. На секунду Ярослава увидела в его глазах не цифру, а усталость, глухую, застарелую, которую прячут за дорогими часами. И тут же разозлилась на себя за то, что заметила.

Обход занял четыре часа.

Он шел за ней по левадам, по кормокухне, по складу, где под крышей висели связки лука и стояли мешки с овсом, по сеновалу за оврагом, куда свозили первый укос. В шорной он остановился надолго. Пахло кожей, дегтем и мышами, на стенах в три яруса висели уздечки и седла, и у каждого седла лежала своя тряпка.

— Это чье? — спросил он, показав на потертое казачье седло с медными накладками.

— Дедово. На нем не ездят. Оно как подкова над дверью.

— У вас тут много такого, — сказал Артур.

— Какого?

— На чем не ездят, но что нельзя выбросить, — он оглядел стену. — В оценке это идет нулем. А в жизни, я понимаю, не нулем.

Ярослава посмотрела на него внимательно и ничего не ответила.

В полдень Артур ушел на сеновал за оврагом, потому что по его списку там надо было замерить остатки первого укоса. Петрович пошел с ним, взяв двухметровую рейку и моток бечевы.

Меряли долго. Артур считал в блокноте, старик подсказывал, сколько уходит на голову в сутки, сколько сгорает, сколько мыши берут своего.

— А отец ее какой был? — спросил Артур, не поднимая головы от блокнота.

Петрович помолчал, будто взвешивая, стоит ли этому человеку такое отдавать.

— Дмитрий Иванович? Сухой был. Жилистый. Всю жизнь на ногах, — сказал он наконец. — Лошадь понимал лучше, чем человека. Со мной за тридцать лет двух слов лишних не сказал, а как я ногу сломал, он мне за меня же смену тянул полтора месяца и виду не подал.

— От чего умер?

— От жены, — сказал Петрович.

Артур поднял голову.

— Валентина Сергеевна четыре года болела, — старик смотрел мимо, на дальнюю лесополосу. — Он ее в город возил, потом в область, потом еще куда-то дальше. Все продал, что можно, весь заводской табун свел до восьмидесяти голов, а было двести двадцать. Похоронил, вернулся, отработал зиму и слег. Врачи чего-то там писали про сердце. А по мне, так у него внутри просто кончилось.

Он поднял рейку, воткнул в сено, глянул на отметку.

— Ты вот это в свою бумагу впиши, — сказал Петрович спокойно. — Что человек хозяйство не пропил и не проиграл.

— В мою бумагу вписывают цифры, — сказал Артур.

— Ну так и впиши цифру. Двести двадцать было. Восемьдесят стало. Разница и есть Валентина Сергеевна.

Артур ничего не ответил. Он закрыл блокнот, но перед этим Петрович успел заметить, что последнюю строчку он записать так и не записал.

Днем приехал сосед, Кузьмич, на своей громыхающей телеге. Привез сено и новость: банк уже пустил слух по району, что «Дикий Лог» вот-вот пойдет с молотка, и двое работников, испугавшись остаться без места, засобирались уходить.

— Слав, ты пойми, у Гриши трое ртов, — виновато мял шапку Кузьмич. — Он не со зла. Просто когда московские налетают, тут уж кто как спасается.

Ярослава почувствовала, как земля уходит из-под ног. Без Гриши и без второго конюха она не потянет восемьдесят голов. А стоит хозяйству дрогнуть, показать, что оно нежизнеспособно, и Вельяминову даже не придется ничего доказывать. Оно само себя похоронит.

— А от кого слух, Кузьмич?

— Да кто ж его знает. В сельпо бабы говорят, в конторе говорят. Будто из района звонили. — Он помялся. — Слав. А правда, что городской у тебя живет?

— Правда.

— Ну вот. — Кузьмич посмотрел куда-то в сторону, и Ярослава впервые за много лет увидела, что сосед ее жалеет. Это было хуже всего.

Вечером она нашла Гришу у сеновала.

— Уходишь? — спросила прямо.

— Слав, прости. Мне семью кормить. А тут, говорят, все, конец.

— Кто говорит?

Гриша отвел глаза. И тогда за спиной Ярославы раздался ровный голос:

— Никто ничего не говорил.

Артур стоял в дверях сеновала, руки в карманах. Ярослава обернулась, готовая к новой атаке, но он смотрел не на нее, а на Гришу.

— Пока идет проверка, хозяйство работает в обычном режиме, — сказал он. — Это закреплено документально. Зарплаты выплачиваются. Если банк распускает слухи, чтобы обвалить оценку заранее, это против правил, и я это остановлю. Своей подписью, сегодня же. Оставайтесь, Григорий. Даю слово.

— А слово ваше чего стоит? — спросил Гриша, набравшись духу.

Артур подумал секунду.

— Ровно столько, сколько стоит моя подпись под заключением через три месяца, — сказал он. — Если я вру сейчас, значит, совру и там. Тогда вам действительно нет смысла оставаться.

Гриша растерянно перевел взгляд с хозяйки на чужака и обратно. А Ярослава смотрела на Артура так, будто у него внезапно выросла вторая голова.

Когда конюх, бормоча благодарности, ушел, они снова остались вдвоем в синих сумерках.

— Зачем вы это сделали? — спросила она. — Вам же выгодно, чтобы все развалилось. Меньше работы для ваших бульдозеров.

Артур долго молчал, глядя, как первая звезда прокалывает небо над степью.

— Затем, что я приехал забрать землю честно, а не подличать, — сказал он наконец. — Если ваше хозяйство умрет само, я умою руки. Но пока оно живо, я не позволю добить его сплетнями. У меня, представьте, тоже есть правила, Ярослава.

Он впервые назвал ее просто по имени. И это простое имя в его устах прозвучало так неожиданно тепло, что Ярослава на мгновение забыла, что ненавидит этого человека всеми силами. Она отвернулась, злясь на предательскую дрожь под ребрами, и сказала грубее, чем хотела:

— Правила у него.

— Правила, — согласился Артур. — И одно из них такое: я не пишу в отчете того, чего не проверил руками. За три месяца я должен понять, как это хозяйство живет. Не по вашим бумагам. По дню.

— По дню, — усмехнулась Ярослава. — Хотите знать, как оно живет по дню? Хорошо, господин Вельяминов. Завтра в пять утра чистим денники. Двадцать два денника, каждый на подстилке, подстилку менять, желоба выгребать, к семи все должно блестеть, потому что в семь кормежка. Раз уж вы такой честный, приходите. Лопата в углу.

Он посмотрел на нее. В сумерках его лицо было плохо видно, и Ярослава так и не поняла, что оно выражало.

— В углу, — повторил он.

— В левом. Черенок замотан изолентой, чтобы мозоли не так драло. Хотя вам все равно сдерет.

И ушла в темноту, не оглядываясь. А он остался стоять, глядя ей вслед, и на его замкнутом лице впервые за много лет читалось что-то, чему он сам не мог найти строчки в своей папке.

Ночью Артур не спал.

Он лежал на кровати с шишечками, слушая, как в чужом доме ходят чужие звуки: скрип половиц от перепада тепла, шорох в подполе, далекое короткое ржание. В городе он засыпал под ровный гул кондиционера и просыпался от будильника, и между этими двумя гудками не было ничего, что можно было бы запомнить.

Он достал телефон, открыл рабочую почту. Двенадцать писем. Смета, график, справка по земельному аукциону, вежливое напоминание из юридического отдела. Он ответил на восемь и заметил, что не помнит, что писал в первых трех.

Потом он сделал то, чего не делал давно: открыл фотографию, которую таскал за собой много лет, сам не зная зачем. Отсканированный снимок, зернистый, с обломанным уголком. Двор, дощатый забор, коровы за забором. Мальчишка лет девяти сидит на алюминиевом бидоне и щурится на солнце. За его спиной стоит широкоплечий человек в кепке и держит руку на мальчишкином плече.

Артур смотрел на снимок минуту. Потом закрыл и положил телефон экраном вниз.

В пять утра Ярослава вышла в конюшню, на ходу натягивая рабочую куртку.

В проходе было темно, только под потолком горела одна лампа в железной сетке. Двадцать два денника дышали в темноте. Она дошла до левого угла, где у стены стоял инвентарь, протянула руку, и рука взяла пустоту.

Лопаты не было.

Ярослава замерла. Потом медленно повернула голову.

В третьем деннике справа кто-то работал. Слышно было, как скребет по бетону железо, как шуршит выгребаемая подстилка, как тяжело дышит человек, не привыкший к этой работе. Она подошла и посмотрела через жердь.

Артур, в старом ватнике Петровича поверх своей рубашки, выгребал навоз. Делал он это неправильно, слишком коротким замахом, надрывая поясницу, и было видно, что через полчаса он не разогнется. Ладони он замотал в тряпку, но тряпка уже сползла, и на правой ладони, у основания пальцев, вздулась и лопнула первая мозоль.

Он поднял голову и увидел ее.

— Пять часов, — сказал он, тяжело дыша. — Я, кажется, начал раньше. Не спалось.

— Вы черенок неправильно держите, — сказала Ярослава.