Глава 4. После грозы

Степь еще дышала грозой, когда они выбрались наверх.

Ярослава лежала на боку в мокрой траве, вцепившись пальцами в глину, и не могла заставить себя встать. Внизу, в овраге, куда полчаса назад ее саму едва не утянула желтая вода, стоял Вихрь, самый пугливый из всех ее жеребцов, тот, кого чужой человек не мог погладить и за год, и теперь этот Вихрь тыкался мордой в плечо Артура, будто в родного.

— Тихо, тихо, — хрипло сказал Артур. — Стой. Все.

Он держал повод одной рукой. Вторую прижимал к груди, и Ярослава увидела, как по запястью ползет темная нитка. Не грязь. Кровь.

— Дай сюда. — Она поднялась наконец, качнулась. Ноги держали плохо. — Руку дай.

— Ничего.

— Дай, я сказала.

Он разжал ладонь. Кожа была вспорота поперек, от корня той самой ивы, за который он схватился, когда ее саму сорвало в поток. Тогда он не сказал ни слова. И сейчас смотрел на свое разодранное мясо так, будто это чужая ведомость, где кто-то ошибся в цифре.

— Идти можешь? — спросила она.

— Могу.

— Тогда пошли. Дорогу сейчас развезет так, что до утра не выберешься.

Они шли к дому молча, ведя коня в поводу, и степь вокруг стояла синяя, промытая, злая. Гроза ушла к горизонту и там еще ворочалась, вспыхивала беззвучно. От земли поднимался тяжелый, живой запах полыни, конского пота и мокрой пыли. Ярослава чувствовала, как под рубашкой стынет ледяная вода, и не чувствовала холода. Внутри было пусто и звонко, как бывает после того, как смерть прошла совсем рядом и передумала.

Он вытащил ее. Городской, в своих дурацких лаковых ботинках, которые теперь можно было выбросить, вытащил и молчал об этом.

Это злило ее больше всего.

По дороге они не сказали друг другу ни слова о поручителе. Оба несли это молча, каждый со своей стороны, как несут вдвоем тяжелое и неудобное, стараясь не задеть.

В доме было темно и пахло вчерашним хлебом. Она зажгла свет, и желтая лампа выхватила их обоих, двух мокрых, забрызганных глиной людей, с которых текло на половицы.

— Раздевайся, — сказала она и сама услышала, как это прозвучало. — Куртку. Не голым же тебя оставлять. Петрович тебе рубаху даст.

Артур усмехнулся уголком рта, но послушался. Стянул пиджак, и тот шлепнулся на пол мокрой тряпкой, этот его пиджак, что стоил, наверное, как ее жеребенок. Ей вдруг стало почти смешно.

Она усадила его за стол под лампу, принесла таз, чистую тряпицу, пузырек с перекисью и старую бутыль с настойкой, на которой еще отцовой рукой было выведено «зверобой». Села напротив. Взяла его руку в свои.

И вот тут пальцы у нее дрогнули.

Ладонь у него была холодная, тяжелая, с длинными жесткими сухожилиями. Не рука белоручки, как она решила в первый день. И мозоль у основания пальцев, свежая, недельная, лопнувшая и подсохшая, была уже не городская мозоль. Порез шел через всю ладонь, глубокий, с забившейся глиной, и когда она полила его перекисью, он зашипел белой пеной, а Артур не дернулся. Только сжал зубы так, что на скуле проступил желвак.

— Больно же, — сказала она тихо, почти обвиняя.

— Терпимо.

— Все у тебя терпимо. — Она промокала рану, стирала глину по краю, и он смотрел не на руку, а на нее. Она чувствовала этот взгляд кожей, как жар от печи. — Не смотри так.

— Как?

— Как оценщик.

Он помолчал.

— Я не оцениваю, — сказал он наконец. И это прозвучало странно, будто он сам удивился своим словам.

Она забинтовала ему ладонь, туго, крест-накрест, как учил отец перевязывать бабки лошадям. Завязала узел. И не отпустила сразу. Держала его перевязанную руку в своих, и между ними стояло то, о чем оба молчали: обрыв, желтая вода, его пальцы на корне ивы, ее вес на его руке. Вся ее упрямая, гордая жизнь повисла тогда на одном чужом человеке, и он не разжал руку.

— Зачем ты полез? — спросила она, не поднимая глаз. — Ты же приехал это все снести. Я тебе строка в договоре. Пусть бы утонула строка.

Артур долго не отвечал.

— Не знаю, — сказал он. И это было честнее всего, что он говорил за девять дней.

Потом он отнял руку, встал и вышел под дождь без куртки. Вернулся через минуту с мокрой кожаной папкой. Положил на клеенку, раскрыл, вытащил прошитую пачку листов в файле и придвинул лампу ближе.

— Смотри сюда, — сказал он. — Это заверенная копия кредитного дела. Та, что выдали мне. Оглавление, опись вложений. Раз, два, три, четыре. Договор займа, график, дополнительное соглашение, договор залога. Больше ничего.

Ярослава наклонилась над столом. Волосы у нее еще текли, и капли падали на бумагу.

— Тут нет поручительства, — сказала она.

— Нет. Ни в описи, ни в теле договора. Пункт про обеспечение есть, обеспечение указано одно: земельный участок. — Он перевернул лист, ткнул. — А человек, который платит мне зарплату, час назад сказал мне, что поручитель есть и что зовут его так же, как тебя.

— Может, он ошибся.

— Виктор Аркадьевич не ошибается в фамилиях, — сказал Артур. — Он ими торгует.

Она села напротив, обхватив кружку с остывшим чаем.

— И что теперь?

— Теперь я хочу увидеть отцовский экземпляр. У заемщика всегда остается свой. Он где-то у вас, в доме, если отец его не выбросил.

— Не выбросил, — медленно сказала Ярослава. — Он ничего не выбрасывал. У него была коробка. Жестяная, из-под чая.

Она посмотрела на комод, потом на свои руки, потом на окно, где ветер снова гнал дождь по стеклу.

— Не сегодня, — сказала она. — Я не могу сегодня. Я его почерк сейчас не выдержу.

Артур закрыл папку.

— Хорошо, — сказал он. — Завтра.

За окном опять зашумело, вернулся дождь, ровный, обложной. Она встала, отняла руку слишком резко, будто обожглась.

— Дорогу размыло. Оставайся в горнице, там теплее.

Ночью она не спала.

Лежала, слушала, как дом скрипит под дождем, как в конюшне переступает Забава, гнедая, тяжелая уже, жеребая. Считала дни до срока, до цифры, которую ей нечем закрыть. И сквозь эти цифры, сквозь дождь, из-за стены донесся голос.

Он говорил во сне.

Сначала неразборчиво, потом отчетливее, коротко, рвано, будто спорил с кем-то, кого давно нет.

— Не надо... отца... отобрали... — Пауза. Тяжелое дыхание. — Все отобрали... я верну...

Ярослава лежала, не дыша.

Этот холодный, собранный человек, что мерил ее землю взглядом кассира, там, во сне, был мальчишкой, у которого что-то отняли. И «отобрали» он выговаривал так, как она сама, наверное, выговаривала бы «Дикий Лог», если бы кто-то залез к ней в череп ночью.

Она натянула одеяло до подбородка и до рассвета смотрела в темный потолок, и злость на него куда-то делась, а на ее место пришло что-то тяжелее и опаснее. Жалость. И еще что-то, чему она не давала имени.

Артур проснулся от собственного телефона.

Серый рассвет, чужая горница, запах сена и зверобоя. Ладонь под бинтом горела. Он не сразу вспомнил, где он, и это само по себе было тревожно: он всегда помнил, где он и сколько это стоит.

Экран светился знакомым именем. Соломин.

Он вышел на крыльцо, чтобы не разбудить дом. Степь стояла в тумане, серебряная, вымытая, и от нее пахло так, что ломило в груди.

— Виктор Аркадьевич.

— Артур. — Голос в трубке был теплый, бархатный, как всегда. Соломин умел говорить так, будто наливает тебе дорогого коньяка. — Ну что, отдыхаешь на природе? Коров считаешь?

— Лошадей.

— Тем более. — Смешок. — Слушай, время. Сроки горят, а я не люблю, когда горит не там, где я поджег. Двадцатого сентября, я тебе вчера сказал, мне нужен финальный отчет по сносу. Акт, оценка, график. Все. Заходим на площадку в ноябре, там уже люди, техника, деньги плачены. Ты меня понял?

— Понял. Виктор Аркадьевич, у меня вопрос по описи дела.

— Задавай.

— В моем экземпляре нет договора поручительства. А вы вчера назвали поручителя.

Пауза была короткая, но она была.

— Значит, в твоем экземпляре его нет, а в банковском есть, — сказал Соломин легко. — Бумаги, Артурчик, дело живое. Что-то подшили, что-то досняли. Я тебе пришлю. Ты не забивай себе голову описями, у тебя другая задача. Твоя задача написать, что объект мертвый. Он же мертвый?

Артур смотрел на туман. На черные силуэты лошадей, что проступали в нем, как во сне. И он сам это заметил, поймал себя, как ловят вора за руку: он медлил. Впервые за восемь лет работы на Соломина он не сказал сразу «да, к сроку будет».

Секунда. Две.

— Артур? — В бархате прорезалась сталь. — Я тебя не слышу.

— Я приехал девять дней назад, — сказал Артур. — Я пока ничего не написал.

— Вот и умница, что не написал раньше времени. Пиши вовремя.

Он убрал телефон. Постоял. Рука под бинтом дергала болью в такт сердцу, и он поймал себя на том, что не может вспомнить, зачем все это. Миллион. Проект. Он говорил эти слова девять дней и вдруг перестал их чувствовать.

На кухне уже топилась печь.

Ярослава стояла к нему спиной, у стола, и он увидел на подоконнике свою кофе-машинку, ту, что он приволок с собой в первый день, дорогую, никелированную, чужую здесь, как он сам. Стояла нетронутая.

А перед его местом Ярослава поставила кружку. Простую, щербатую. От кружки шел пар и незнакомый, теплый, землистый запах.

— Что это? — спросил он.

— Цикорий. — Она не обернулась. — Кофе твоего у нас нет и не будет. А это пей. Согреет.

Он помнил, как в первый день сказал ей что-то про кофе, про то, что цикорий это горелая земля в кружке. Помнил, как она сузила глаза. Сейчас она поставила перед ним эту самую горелую землю, и это был не жест гостеприимства. Это было что-то другое. Проверка. Или мир. Маленький, на одну кружку.

Артур сел. Взял кружку перевязанной рукой. Отпил.

Горько, странно, с темной сладковатой ноткой на дне. Не кофе. Совсем не кофе.

Он выпил все, молча, до дна. И поставил пустую кружку на стол осторожно, как ставят точку.

Ярослава наконец обернулась. Посмотрела на пустую кружку, потом на него. И в ее резком, земном лице что-то дрогнуло, так, что он опустил глаза первым.

— Спасибо, — сказал он.

Она открыла рот, чтобы огрызнуться по привычке, и не огрызнулась.

— Он звонил, — сказала она вместо этого. Не спросила. — Я слышала с крыльца.

— Звонил.

— И что?

— Он сказал, что бумаги дело живое. — Артур повертел пустую кружку. — Это фраза, которую говорят, когда бумагу дописали позже. Я двадцать лет слышу такие фразы, Ярослава. Обычно я сам их и говорю.

В этот момент телефон зазвонил снова. Соломин. Артур глянул на экран и, сам не понимая зачем, включил громкую связь, может быть, чтобы не выходить из этой теплой кухни, из этого хрупкого перемирия.

И бархатный голос вошел в дом, растекся по половицам, добрался до печи.

— Да, кстати, Артур, — сказал Соломин мягко, почти ласково, и от этой ласки у Ярославы по спине пошел холод. — Забыл добавить. Ты там не привыкай к деревенскому воздуху. Двадцатого я жду тебя в офисе с актом. Если акта не будет, я выеду сам и закрою вопрос на месте. И тебе, Артур, это очень не понравится.

Щелчок. Тишина.

Ярослава стояла у печи, и пар от ее собственной кружки поднимался к лицу, а она этого не замечала. Она смотрела на Артура. Артур смотрел на телефон.

— Двадцатое, — сказала она наконец. — Сегодня четырнадцатое июля.

— Двадцатое сентября, — поправил Артур. — У нас два месяца и шесть дней.

Он поднялся, отнес кружку в мойку и вымыл ее сам, неумело, левой рукой.

— Неси коробку, — сказал он. — Жестяную. Сегодня вечером, как управишься со скотиной. И скажи Петровичу, чтобы никому в округе ни слова, что мы копаем в бумагах. Ни в сельпо, ни соседям, никому.

— Почему?

— Потому что где-то там, за туманом, — сказал Артур, — уже собирается в путь человек, который улыбается, когда режет.