Глава 3. Обрыв

К девятому дню у Артура Вельяминова были две руки, которых он не узнавал.

Ладони задубели, на правой поперек легла темная полоса от черенка, ногти он больше не подпиливал. Он вставал в пять, чистил четыре денника, потому что больше не успевал, и уходил умываться под холодную струю во дворе, а потом садился за стол и работал с бумагами до полудня. Ярослава наблюдала за этим искоса, не показывая вида, и раздражалась все сильнее, потому что не могла подобрать этому названия. Городской, который каждое утро берет лопату, не укладывался ни в одну из ее готовых мыслей о городских.

Он не жаловался. Ни разу. И это тоже раздражало.

— Он вас изучает, — сказал ей Петрович на седьмой день, набивая трубку. — Не хозяйство. Вас.

— Пусть изучает. Изучит и уедет.

— Ага, — сказал Петрович и больше ничего не добавил, но пошел вычесывать Дымка с таким видом, будто выиграл спор.

На восьмой день заехал Кузьмич, привез два мешка комбикорма и разговор.

— Слав, тут Богдан про тебя спрашивал, — сказал он, стоя у телеги и не глядя на нее. — В сельпо. Как, мол, она там, тянет ли. Я говорю, тянет. А он: долго не потянет.

— Пусть спрашивает, — сказала Ярослава.

— Он еще спросил, кто у тебя живет.

Она подняла на соседа глаза.

— И что ты сказал?

— Что городской по бумагам. — Кузьмич завозился с супонью. — Он аж в лице переменился, Слав. Я его сколько знаю, а такого лица не видал.

Ярослава молча взяла мешок и понесла в кормокухню. Про Богдана Стрельцова она думать не хотела вообще, потому что каждая мысль о нем упиралась в одно и то же место, где ей было тесно и стыдно: он был рядом всю ее жизнь, он был удобным решением всех ее бед, и именно поэтому от него надо было держаться подальше.

Гроза пришла на девятый день, из тех, что рождаются в степи внезапно, копят духоту с полудня, а к вечеру обрушивают на землю все разом.

Ярослава почувствовала ее еще утром, по тому, как нервничали лошади, как низко ходили ласточки над манежем. Воздух с обеда стоял стеклянный, тяжелый, кузнечики замолчали разом, будто их выключили. К шести небо на западе набухло чернильной тьмой, и первый порыв ветра пронесся по двору, срывая с веревки белье и хлопая незакрытыми ставнями.

— Загоняем всех! — крикнула она конюхам. — Табун с дальнего выпаса в первую очередь!

Двор мгновенно стал похож на палубу. Гриша тащил ворота, Петрович гнал маток, где-то кричали куры, ветер нес по земле клочья сена и опрокинул пустое ведро, которое покатилось с грохотом до самой коновязи.

Артур вышел на крыльцо с ноутбуком под мышкой и остановился, глядя на черную стену, идущую с запада.

— Что делать? — крикнул он.

— В дом! — не оборачиваясь, крикнула Ярослава. — И окна закройте, все! С той стороны выбьет!

Дальний выпас был за оврагом, у старой лесополосы. Там ходил молодняк, два десятка голов, и среди них Вихрь, которого она две недели приучала к воле. Пока Петрович с Гришей заводили маток, Ярослава вскочила на своего верного мерина Дымка и погнала к оврагу. За спиной уже полыхнуло, и через несколько секунд степь вздрогнула от удара грома.

Дождь догнал ее на полдороге. Он шел стеной, слева направо, и был не водой, а чем-то плотным, живым, бьющим по плечам. Дымок шел ровно, прижав уши, и Ярослава чувствовала под собой его спокойное упрямство и держалась за него, как держатся за поручень.

Она думала об одном: успеть до того, как молния ударит в лесополосу. Лошадь не боится дождя. Лошадь боится вспышки и запаха гари, и, испугавшись по-настоящему, она бежит не туда, где спасение, а туда, где пусто, и в этой пустоте у нее под ногами овраг.

Молодняк метался у изгороди, обезумев от близких молний. Ярослава спрыгнула, распахнула ворота загона, засвистела условным свистом, и лошади, узнавая ее, потянулись в проход. Одна за другой, темные тени под секущим ливнем. Она считала: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать.

Вихря не было.

Молодой жеребец, самый пугливый, проломил жердь в дальнем конце и ушел туда, к оврагу, где под дождем уже вскипал мутный поток. Ярослава увидела его силуэт на краю обрыва: конь бился, поскальзываясь на размокшей глине, задние ноги уходили в пустоту.

Она не думала. Бросила повод Дымка и побежала вниз по склону, скользя, падая, поднимаясь. Дождь бил в лицо, молнии выхватывали из темноты то оскаленную морду коня, то черную воду внизу. Она ухватила Вихря за недоуздок, повисла, потащила на себя, уговаривая сорванным голосом, и глина под ее ногами поехала. Мир качнулся. Ярослава почувствовала, как теряет опору, как земля выскальзывает, и в этот миг чья-то рука жестко перехватила ее запястье.

— Держись!

Артур. Без пиджака, в промокшей насквозь рубашке, он лежал на самом краю обрыва, вцепившись одной рукой в корень старой ивы, другой в нее. Лицо перекошено от натуги, вода течет по щекам, но глаза живые, отчаянные, совсем не те, что мерили ее хозяйство ценой.

— Коня! — прохрипела она. — Сначала коня, я держусь!

— С ума сошла? Сначала ты!

— Это моя жизнь, а не ваша строчка! Тяни коня!

Он выругался, грязно, совсем не по-московски, и сделал единственное, что мог: рванул их обоих разом, вложив в это движение все, что в нем было. Корень ивы затрещал. На одну бесконечную секунду они втроем, женщина, мужчина и обезумевший конь, повисли над черной водой, связанные в один узел из мышц, страха и упрямства.

А потом Вихрь нашел копытом опору. Дернулся вверх, выволок за собой Ярославу, а та, не разжимая пальцев на запястье Артура, вытащила и его. Все трое рухнули в жидкую грязь на кромке обрыва, задыхаясь, дрожа, живые.

Гроза уходила на восток так же внезапно, как пришла. Вихрь, отфыркиваясь, отбежал к остальным. А Ярослава и Артур остались лежать рядом, глядя в очищающееся небо, и между ними не было уже ни папки, ни долга, ни миллиона долларов, только два колотящихся сердца.

— Ты, — она приподнялась на локте, откинула с лица мокрые волосы. — Ты полез за мной. В обрыв. В своей рубашке за двадцать тысяч.

— За пятнадцать, — выдохнул он и вдруг засмеялся, хрипло, недоверчиво, будто сам не узнавая этот звук. — И это была плохая инвестиция. Рубашке конец.

— Как ты вообще тут оказался?

— Пешком, — сказал он. — Ваш Петрович сказал, что вы одна поехали к оврагу. Я решил, что это глупо. И пошел. Оказалось, три километра по степи в грозу это дольше, чем кажется.

Ярослава смотрела на него, грязного, растрепанного, впервые за девять дней настоящего, и чувствовала, как внутри рушится последняя стена, которую она так старательно держала. Он поднял руку, осторожно, будто боясь спугнуть, убрал прилипшую к ее щеке прядь. Пальцы у него дрожали. И расстояние между ними становилось все меньше, и степь замерла, и даже гром притих, ожидая.

Пронзительно, резко, чужеродно завибрировал в мокром кармане его брюк телефон.

Артур замер. Отстранился. Достал аппарат, по экрану ползли капли, но имя высвечивалось ясно, и Ярослава, лежа рядом, прочла его тоже.

«В. А. Соломин».

Он поднялся резко, будто его выдернули из одной жизни в другую. Отошел на несколько шагов, к самой кромке, и прижал телефон к уху. И голос его снова стал тем, прежним, ровным, гладким, застегнутым на все пуговицы.

— Виктор Аркадьевич. Слышу вас плохо, тут гроза прошла... Нет, оценку я еще не подписал. У меня по регламенту три месяца.

Ярослава медленно села в грязи. Холод, не имеющий отношения к дождю, пополз по спине. Она видела только его спину и слышала только его половину, но по тому, как эта спина каменела, читала все.

— Что значит «покупатель не будет ждать три месяца»? — сказал Артур. — Мы так не договаривались. Условие прописано в кредитном деле, его не я придумал.

Пауза. Далеко на востоке беззвучно полыхнуло.

— Двадцатого сентября, — повторил он ровно. — То есть вы сдвигаете срок на две недели и хотите акт с оценкой к этому числу. Хорошо. Я услышал.

Еще пауза, длиннее.

И вдруг Артур обернулся. Посмотрел на нее, на Ярославу, сидящую в грязи у края обрыва, еще живую от его руки.

— Виктор Аркадьевич, повторите, — сказал он в трубку, и голос у него стал очень внимательный, очень тихий. — Какое обеспечение? В деле нет физического лица. Там залог земли, и все.

Ярослава не слышала, что говорили в трубке. Она видела, как у него дернулась щека.

— Поручитель, — сказал Артур. — Отвечает всем личным имуществом. Хорошо. Назовите фамилию.

Он слушал. Дождь кончился совсем, и в наступившей после грозы тишине было слышно, как внизу, в овраге, оседает вода.

— Загорная Ярослава Дмитриевна, — произнес Артур.

Он сказал это не в трубку. Он сказал это ей, глядя ей в лицо, и Ярослава увидела, как из его глаз уходит все, что появилось там за последние полчаса, и остается одна голая, холодная работа мысли.

— Что? — сказала она. — Что вы сказали?

Он поднял ладонь: подожди.

— Я понял вас, Виктор Аркадьевич. Да. Двадцатого. Всего доброго.

Он опустил телефон. Постоял, глядя не на нее, а куда-то поверх ее головы, в темнеющую степь.

— Артур.

— В кредитном деле, которое мне отдали, поручителя нет, — сказал он ровно. — Ни в договоре, ни в описи. Я его читал четыре раза, я читаю такие бумаги профессионально. А в том экземпляре, который лежит у Соломина, поручитель есть. Физическое лицо. Отвечает всем имуществом, включая то, что не в залоге. Дом. Табун. Все.

— Я ничего не подписывала, — сказала Ярослава. Голос вышел чужой. — Слышишь? Я в жизни не подписывала ни одной банковской бумаги. Отец не пускал меня к этому, он говорил: не твоя забота.

— Я слышу, — сказал Артур.

Он присел рядом с ней на корточки, на самом краю обрыва, и вода в его волосах уже не блестела, потому что стемнело.

— Ярослава. Когда вы в последний раз были в городе, в банке? В любом. Хоть за справкой.

Она думала долго.

— Три года назад. Может, четыре. Меня туда не тянет.

— А документы ваши где лежат? Паспорт.

— В комоде. Где всегда.

— Кто к нему имел доступ?

— Отец. Я. — Она осеклась. — Ты хочешь сказать...

— Я пока ничего не хочу сказать, — оборвал он. — Я хочу увидеть бумагу.

Он поднялся, отряхнул ладони, и Ярослава заметила, что правая у него разодрана поперек и что кровь идет уже давно, а он этого не замечает.

Вихрь стоял в трех шагах и смотрел на них обоих. Мокрый, дрожащий, с прилипшей к бокам гривой. Он подошел сам, ткнулся мордой Артуру в плечо и остался стоять так, тяжело дыша ему в шею.

— Веди коня, — сказала Ярослава, вставая. — До дома три километра.

Они пошли вверх по склону, скользя в глине.

— Артур, — сказала она на середине подъема, не оборачиваясь. — Скажи мне одну вещь. Если этой подписи не должно быть, а она есть, то что это значит?

Он ответил не сразу.

— Это значит, что кто-то очень заранее решил, что вы должны потерять не только землю, — сказал он. — И у меня в машине лежит копия договора. Мы вернемся и посмотрим на нее сегодня же ночью.