Глава 3. Обрыв

Гроза пришла на девятый день — из тех, что рождаются в степи внезапно, копят духоту с полудня, а к вечеру обрушивают на землю всё разом.

Ярослава почувствовала её ещё утром, по тому, как нервничали лошади, как низко ходили ласточки над манежем. К шести небо на западе набухло чернильной тьмой, и первый порыв ветра пронёсся по двору, срывая с верёвки бельё и хлопая незакрытыми ставнями.

— Загоняем всех! — крикнула она конюхам. — Табун с дальнего выпаса — в первую очередь!

Дальний выпас был за оврагом, у старой лесополосы. Там ходил молодняк — два десятка голов, и среди них Вихрь, которого она две недели приучала к воле. Пока Петрович с Гришей заводили маток, Ярослава вскочила на своего верного мерина Дымка и погнала к оврагу. За спиной уже полыхнуло, и через несколько секунд степь вздрогнула от удара грома.

Молодняк метался у изгороди, обезумев от близких молний. Ярослава спрыгнула, распахнула ворота загона, засвистела условным свистом — и лошади, узнавая её, потянулись в проход. Одна за другой, тёмные тени под секущим ливнем. Она считала: пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Вихря не было.

Молодой жеребец, самый пугливый, проломил жердь в дальнем конце и ушёл — туда, к оврагу, где под дождём уже вскипал мутный поток. Ярослава увидела его силуэт на краю обрыва: конь бился, поскальзываясь на размокшей глине, задние ноги уходили в пустоту.

Она не думала. Бросила повод Дымка и побежала — вниз по склону, скользя, падая, поднимаясь. Дождь бил в лицо, молнии выхватывали из темноты то оскаленную морду коня, то чёрную воду внизу. Она ухватила Вихря за недоуздок, повисла, потащила на себя, уговаривая сорванным голосом, и глина под её ногами поехала. Мир качнулся. Ярослава почувствовала, как теряет опору, как земля выскальзывает, — и в этот миг чья-то рука жёстко перехватила её запястье.

— Держись!

Артур. Без пальто, в промокшей насквозь рубашке, он лежал на самом краю обрыва, вцепившись одной рукой в корень старой ивы, другой — в неё. Лицо перекошено от натуги, вода течёт по щекам, но глаза — живые, отчаянные, совсем не те, что мерили её хозяйство ценой.

— Коня! — прохрипела она. — Сначала коня, я держусь!

— С ума сошла? Сначала ты!

— Это моя жизнь, а не ваша строчка! Тяни коня!

Он выругался — грязно, совсем не по-московски — и сделал единственное, что мог: рванул их обоих разом, вложив в это движение всё, что в нём было. Корень ивы затрещал. На одну бесконечную секунду они втроём — женщина, мужчина и обезумевший конь — повисли над чёрной водой, связанные в один узел из мышц, страха и упрямства.

А потом Вихрь нашёл копытом опору. Дёрнулся вверх, выволок за собой Ярославу, а та, не разжимая пальцев на запястье Артура, вытащила и его. Все трое рухнули в жидкую грязь на кромке обрыва, задыхаясь, дрожа, живые.

Гроза уходила на восток так же внезапно, как пришла. Вихрь, отфыркиваясь, отбежал к остальным. А Ярослава и Артур остались лежать рядом, глядя в очищающееся небо, и между ними не было уже ни папки, ни долга, ни миллиона долларов — только два колотящихся сердца.

— Ты… — она приподнялась на локте, откинула с лица мокрые волосы. — Ты полез за мной. В обрыв. В своей рубашке за двадцать тысяч.

— За пятнадцать, — выдохнул он и вдруг засмеялся — хрипло, недоверчиво, будто сам не узнавая этот звук. — И это была плохая инвестиция. Рубашке конец.

Ярослава смотрела на него — грязного, растрёпанного, впервые за девять дней настоящего — и чувствовала, как внутри рушится последняя стена, которую она так старательно держала. Он поднял руку, осторожно, будто боясь спугнуть, убрал прилипшую к её щеке прядь. Пальцы у него дрожали. И расстояние между ними становилось всё меньше, и степь замерла, и даже гром притих, ожидая…

Пронзительно, резко, чужеродно завибрировал в мокром кармане его брюк телефон.

Артур замер. Отстранился. Достал аппарат — по экрану ползли капли, но имя высвечивалось ясно, и Ярослава, лежа рядом, прочла его тоже.

«Отец».

Он поднялся — резко, будто его выдернули из одной жизни в другую. Отошёл на несколько шагов, к самой кромке, и прижал телефон к уху. И голос его снова стал тем, прежним — ровным, гладким, застёгнутым на все пуговицы.

— Да. Слушаю… Нет, оценку я ещё не подписал… — пауза. Спина его напряглась. — Что значит «покупатель не будет ждать три месяца»? Мы так не договаривались.

Ярослава медленно села в грязи. Холод, не имеющий отношения к дождю, пополз по спине.

— Повтори, — тихо сказал Артур в трубку, и в этой тишине было больше грозы, чем в только что отгремевшей. — Ты продал контракт. Уже. За моей спиной… И подпись под сносом хозяйства должна стоять завтра утром. Иначе ты отдашь мою долю в компании… кому?

Он обернулся. Посмотрел на неё — на Ярославу, сидящую в грязи у края обрыва, ещё живую от его руки, — и в его лице она увидела то, чего боялась больше всякой грозы. Он смотрел на неё так, будто уже прощался. Будто выбор, который ему предстояло сделать до рассвета, уже разрывал его пополам.

— Кто покупатель, отец? — повторил Артур, не отводя от неё глаз. — Назови имя.

И в трубке прозвучало имя, от которого его лицо стало белым, как молния над степью.