Глава 3. Час без четверти

Мое имя, нацарапанное на донышке чужих часов, смотрело на меня так, будто я видела его впервые. Буквы были неровные, выведенные то ли ногтем, то ли осколком стекла, – и от этого становилось только хуже. Кто-то знал, что я сюда приду. Кто-то ждал меня у этих часов задолго до того, как я впервые вошла в эту мастерскую.

Я протянула руку, чтобы коснуться царапины, но пальцы дрогнули в воздухе. Откуда-то из груди поднялся холод, знакомый до озноба – тот самый холод, который я научилась ненавидеть после третьего круга. Я отдернула руку и сделала шаг назад.

Часы на стенах тикали, сорок сердец вразнобой, и в этом разнобое я вдруг уловила ритм, которого не было раньше. Они стучали ровно, будто считали до чего-то. До трех. До без четверти три.

Я подняла взгляд на круглые настенные часы над дверью. Стрелки стояли. Без четверти три. Ровно столько показывали они, когда я вошла сюда впервые, – и с тех пор не сдвинулись ни на секунду. Я вспомнила, как Юст сказал: «Время здесь не идет. Оно ждет». Я тогда не спросила, чего оно ждет. Глупо было не спросить.

Тик. Тик. Тик.

Я повернулась к часам на нижней полке. Те самые, без стекла, с именем на донышке. И впервые за все время я заметила, что их стрелки не стоят намертво. Они шли. Назад. Медленно, с трудом, как будто каждый оборот давался им через силу, отнимал у кого-то жизнь.

Секундная стрелка дернулась и замерла. Потом дернулась еще раз. Она шла назад, к двенадцати. К нулю.

В дверь постучали.

Я застыла. Стук был тихий, но какой-то слишком правильный – два коротких, одна пауза, один длинный. Будто тот, кто стучал, знал, что я жду, и давал мне время подготовиться.

Никто не стучал в эту мастерскую. Юст приходил сам, без стука, всегда неожиданно, всегда с черного хода. Сорок часов на стенах, сорок сердец – и ни одного, кто бы постучал в дверь, потому что живые сюда не ходили, а мертвые не стучат.

Я сделала шаг к двери, и часы на стенах вдруг остановились. Все разом. Сорок стрелок замерли, и тишина стала такой плотной, что у меня заложило уши.

Стук повторился. Громче.

Я взяла со стола тяжелый латунный корпус от старых настенных часов – единственное, что здесь можно было назвать оружием. Взвесила в руке. Подошла к двери, встала сбоку, как учил меня когда-то один человек, которого больше нет, – и отворила.

За дверью стоял он.

Я узнала его мгновенно, хотя видела в лицо лишь однажды, на кладбище, под дождем, когда его взгляд встретился с моим и я узнала в нем то, что ношу в себе. Мокрое, серое лицо. Глаза человека, который слишком долго носит в себе то, что должен был отдать. Тот самый, чье имя на полоске замерших часов. Тот, кто не вернулся, когда его звали.

Он стоял на пороге и улыбался. Улыбка была широкая, почти дружеская, но она не поднималась выше губ – глаза оставались пустыми, как у всех, кто вернулся из-за черты, захватив с собой больше, чем положено.

– Здравствуй, – сказал он. Голос у него был низкий, спокойный, и в нем не было ничего от того, кто должен вернуться в огонь. – Я знал, что найду тебя здесь. Юст сказал, ты меня ищешь.

Я сжала латунный корпус. Он был холодным и тяжелым, и это помогало не отводить взгляд.

– Ты искал меня, – поправила я. – Ты пришел сам. А я не звала.

Он шагнул через порог, и я – я не сдвинулась с места, хотя внутри все кричало, чтобы я отошла, не дала ему войти, захлопнула дверь. Но я видела. Я всегда теперь видела тех, кто должен вернуться. И под его кожей, под этой серой, мокрой оболочкой, тянулся тонкий красный столб – выше моего, темнее, чем у Юста, и он пульсировал в такт чему-то, чего я пока не могла разглядеть.

Красный столб. Выше. Темнее.

Слова Юста ударили меня под дых: «Если увидишь того, кто носит такой же столб, как я, но выше и темнее, – не смотри ему в лицо. Иди ко мне. Сразу».

Но этот столб был не таким. Этот был другим. И лицо его я уже видела – на кладбище, в дождь, когда он смотрел на меня снизу вверх, из ямы, которую сам же выкопал.

Я не успела решить, бежать или стоять. Он подошел вплотную, встал так близко, что я почувствовала запах мокрой земли, и наклонился к моему уху.

– Ты не туда смотришь, – сказал он почти ласково. – Юст тебе сказал не смотреть в лицо тому, кто носит высокий темный столб. Но он тебе не сказал, кто его носит.

Он выпрямился, и впервые за все время я посмотрела ему в глаза. И вместо пустоты, которую видела на кладбище, я увидела в них красный отсвет. Тот самый. Тот, что я помнила по третьему кругу, где огонь горел без жара, а мука – без надежды.

Я увидела его столб во весь рост. Он не был темным. Он был черным, как обугленное дерево, и на нем, там, где у Юста было чистое дерево, висела табличка с именем.

С моим именем.

– Ты не тот, кто должен вернуться, – выдохнула я. – Ты тот, кто выпустил нас обоих. Ты мой работодатель.

Он улыбнулся той же широкой, дружеской улыбкой, и в ней не было ничего человеческого.

– Догадалась, – сказал он. – Поздно, но догадалась. Юст правильно тебя берег. Жаль, что он не сказал тебе одного: я не тот, кто выпустил тебя из огня, чтобы ты вернула меня обратно. Я тот, кто выпустил тебя, чтобы ты нашла его.

Он кивнул на часы без стекла на нижней полке – часы с моим именем на донышке, которые шли назад.

– Тот, кто вытащил тебя, – твой должник, – сказал он. – Он все это время был здесь. В этих часах. И если ты хочешь узнать свое имя – просто поверни их стрелки вперед.

Тишина. Сорок часов молчали, сорок сердец замерли.

И я поняла, что не знаю, кто из них – мой должник, кого я должна отправить обратно в огонь, и почему мое имя выжжено на донышке тех самых часов, которые шли назад, к нулю, к без четверти три.

Я посмотрела на его черный столб с моим именем. Потом на часы с моим именем на донышке. Два имени. Двое часов. Одна я.

– Что будет, – спросила я тихо, – если я поверну их вперед?

Он наклонился ко мне, и в глазах его я снова увидела красный отсвет, и мне показалось – только на мгновение, – что на донышке часов, под моим именем, проступила вторая строка. Чужая. Но я не успела ее прочитать, потому что он прошептал:

– Тогда ты поймешь, чье имя я носил до того, как выпустил тебя. И – кто вернется первым.

За окном, впервые за все время, что я была здесь, хрипло и надрывно запел петух.

Без четверти три. Начало.