Глава 2. Четыре часа

Четыре часа – это много, если считать минуты, и бесконечно мало, если считать шаги по мертвой земле. Я шла за ним, глядя то на его спину, то на собственные ботинки, и не могла решить, что страшнее: светящиеся трещины на его коже или то, что я не чувствую к нему ни капли привычного ужаса.

Пять лет я жила по одному правилу: «Не смотри на класс выше третьего дольше секунды». А теперь я не могла отвести глаз от человека, у которого вместо данных – пустота и слово «элемент». Слово, которого в каталоге нет. Слово, от которого у меня звенело в ушах, как после близкого разрыва.

– Рейн, – позвала я, и голос мой сел. – Что значит «элемент зоны»?

Он не обернулся.

– Это значит, что я – часть того, что случилось здесь. Не игрок. Не жертва. Часть поломки.

– Поломки?

Он остановился так резко, что я врезалась лбом в его лопатки. Он поймал меня за плечо, не дав упасть, и я почувствовала жар даже через ткань куртки.

– Тебя учили, что Система просто пришла. Прорвалась из игр, как вода через плотину. Правильно?

Я кивнула – бесполезно, все равно он видит мою панель, но кивок успокаивает меня саму.

– Это не прорыв, – сказал он тихо. – Это окно. Кто-то открыл его изнутри. С той стороны. И сейчас мы с тобой идем по подарочной обертке чужой игры.

– Ты это знаешь, потому что... ты часть окна?

Он не ответил. Он смотрел куда-то за мое плечо, и свет его глаз стал ярче – ровно на полтора деления по моей внутренней шкале страха. Я давно научилась читать этот цвет. У боссов красный горит ровно, как маяк. У него он дышал.

– Скоро стемнеет, – сказал он. – В темноте зона просыпается. Нам надо успеть до станции К-7. Там вчера была зачистка, и я знаю, что она не удалась.

– Откуда знаешь?

– Потому что они не вернулись, – он коротко оглянулся на меня, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни жалости. Только холодный расчет, который я ненавидела в нем все пять лет. – А еще потому, что я их вывел. Двоих. Третьего оставил. Он теперь тоже элемент.

У меня остановилось дыхание. Окно перед глазами задрожало, выдавая мой пульс: сто сорок два. Рейн, кажется, даже не взглянул – просто ждал, пока я переварю.

– Ты... их убил?

– Я их закончил, – поправил он. – Разница есть. Того, кто уже стал элементом, нельзя не убить. Им перестаешь быть человеком, когда теряешь последний свой выбор. Я выбрал за них, пока они еще могли.

Я сглотнула. В горле пересохло так, что слова царапались.

– А я? Я еще человек?

Он повернулся ко мне полностью. И впервые за все время на его лице появилось что-то, что я не умела расшифровать. Не жалость. Не угроза. Что-то вроде... сожаления.

– Ты единственная в этой зоне, кто точно человек, – сказал он. – Потому что только человек способен считать чужие страхи и не использовать их. Я смотрел твои панели с первого дня, Адаптивник. Ты каждый раз хочешь бежать. И каждый раз остаешься.

Я открыла рот, чтобы возразить, но он уже отвернулся и пошел дальше, и мне пришлось бежать за ним.

До станции К-7 мы дошли за два часа сорок минут. Я видела ее издалека – двухэтажный бетонный короб с выбитыми окнами, над которым дрожало темное марево. Я знала это марево. Я читала о нем в отчетах, которые командование называло «утраченной классификацией».

Зона-элемент. То место, где Система не просто вошла в мир. Она начала строить.

– Стой здесь, – сказал Рейн. – Я проверю периметр.

– Один? – вырвалось у меня.

Он усмехнулся уголком рта – и в темнеющем свете его глаза полыхнули в ответ, как два уголька.

– Я часть зоны, Адаптивник. Мне здесь безопаснее, чем тебе. – Он шагнул к разбитому крыльцу и добавил, не оборачиваясь: – Не читай окна, которые откроются внутри. Что бы ты там ни увидела.

– Почему?

Он остановился на пороге. И когда он заговорил, голос его звучал так, будто он сам не хотел произносить эти слова:

– Потому что там, внутри, лежит мой прошлый отряд. И я не хочу, чтобы ты узнала, как именно я их хоронил.

Он ушел внутрь, и темнота здания проглотила его, не издав ни звука. А я осталась стоять на мертвой земле, и моя панель пульсировала перед глазами бледным, неровным светом.

Я не хотела читать. Клянусь, я не хотела.

Но окно зоны открылось само – широко, нетерпеливо, как дверь, которую кто-то давно ждал, – и я увидела имена. Все, кого Рейн вывел за пять лет. Все, кого он «закончил». И у каждого стояла одна и та же метка, выведенная красным, тем же светом, что горел в его глазах.

«ВЫБОР СДЕЛАН ЗА НЕГО. ПРИЧИНА: ЗАЩИТА АДАПТИВНИКА №14».

Я пересчитала их. Девятнадцать имен. Девятнадцать людей, которых он отправил в темноту, – ради меня. Ради офисного работника, которого даже не взяли в бой пять лет назад.

И когда Рейн вышел из здания, вытирая руки о штаны, я стояла перед ним, и мое окно показывало то, что я не могла спрятать: не страх. Не отвращение. А что-то, от чего у меня самой задрожали руки.

– Ты прочитала, – сказал он ровно, без вопроса.

Я молчала.

– Тогда у нас проблема, – он сделал шаг ко мне. – Потому что последний, кто знал это, сейчас лежит на полу за моей спиной с моим же ножом в шее.

Он остановился в шаге от меня, и я впервые увидела его панель – не статус, а то, что было под ним. Счетчик. Обратный. И на нем горело:

«ДО ВЫБОРА: 00:47:12».

– У нас сорок семь минут, – сказал Рейн. – Чтобы решить, кто из нас двоих выйдет из этой зоны человеком.