Глава 8. Обернись еще раз

Я не помню, как оказался на ногах. Помню только, что стул подо мной скрипнул и отъехал по линолеуму, а трубка в руке стала теплой и липкой, будто я держал ее слишком долго. В коридоре горела одна лампа из четырех – та, что у поста охраны, – и ее желтоватый свет не дотягивался до палаты семнадцать. Там была темнота. Густая, как вода в омуте. И в этой темноте стоял я.

Нет. Не я. Он.

Я видел его лицо. Свое лицо – я его знал до последней морщинки, до шрамика над левой бровью, который мне оставил в детстве край качелей. Все совпадало. Кроме глаз. Глаза светились. Неярко, ровно, как светодиод под слоем пластмассы, – синевато-белым, с медленным пульсом. Один вдох – вспышка. Один выдох – затухание. Частота, которую я узнал бы из тысячи, потому что слушал ее полгода ночами в наушниках. Сигнал с Трехсолнечной. Двадцать два герца, промодулированные по яркости.

– Эрик, – сказал я, не поворачивая головы. – Не подходи.

– Я и не собирался, – отозвался Эрик. Голос у него сел. – Влад. Это… это ты?

Человек в дверях улыбнулся. Моей улыбкой. Той, которой я обычно извинялся, когда опаздывал на совещания, – виноватой и немного кривой, левый уголок выше правого.

– Это он, – сказал человек моим голосом. – И это не он. Хочешь, я объясню, Эрик? Ты всегда любил, когда тебе объясняют. Ты без объяснения не можешь спать.

Эрик сделал шаг назад. Я услышал, как его лопатка стукнула о стену, – и этот звук почему-то отрезвил меня сильнее любого крика.

– Не разговаривай с ним, – сказал я. – Он собирает.

Человек в дверях повернул голову ко мне. Медленно. Не как человек – как камера на шарнире.

– Собираю, – согласился он. – Ты все-таки научился. Поздравляю. Только поздно.

– Кто ты?

– Я – тот, кто вернулся, – сказал он. – Я же тебе сказал. Ты что, не слышал? Ты стоял здесь две минуты назад и слышал каждое слово.

– Он слышал, – сказал я. – Но не поверил.

– И правильно, – сказал он. – Я бы тоже не поверил. Я и не поверил.

Он вышел из палаты. Один шаг – и он оказался в полосе света. И тут я увидел остальное.

Он был босиком. На нем не было ничего, кроме больничной рубашки – той самой, серой, с завязками на спине, которую я сам подписывал на складе месяц назад. Левая рука висела чуть странно, под неправильным углом, будто плечо собрали из деталей и одну забыли затянуть. А на груди, под тканью, что-то слабо светилось. Пятно размером с ладонь. Пульсировало в такт глазам.

– Где Фил? – спросил я.

Он остановился.

– Фил? – переспросил он. – А. Тот, который у тебя в палате. Тот, который тебе все рассказывает.

– Где он?

– Спит, – сказал он. – Я его не трогал. Он мне нравится. Он честный. Он единственный здесь, кто ни разу не соврал. – Он склонил голову набок. – Кроме тебя, конечно. Ты врешь лучше всех. Ты врешь сам себе. Это высший уровень.

Я услышал, как в глубине коридора, за постом, заскрипела дверь. Эрик уже двигался – я видел краем глаза, как его тень метнулась к посту. Разумный мальчик. К телефону. К городской линии. К кому угодно.

– Не поможет, – сказал человек моим голосом. Не оборачиваясь. – Все линии в этом здании идут через одну распределительную коробку в подвале. Я ее знаю. Я ее сам ставил.

– Ты ее ставил в две тысячи девятнадцатом, – сказал я. – Я помню. Ты пробил стену в коридоре второго этажа и провел кабель под плинтусом, потому что смету на полноценную перекладку тебе не подписали.

Он замолчал.

Впервые за эти минуты – замолчал. И в этой паузе я услышал главное: он не знал, что я это помню.

– Значит, ты – не он, – сказал я. – Ты – то, что он оставил. То, что вернулось вместо него. И ты носишь его память, как чужое пальто. Оно тебе жмет.

– Оно мне не жмет, – сказал он. И в голосе впервые появилось что-то живое – обида. Настоящая, детская, глупая обида. – Оно мне никогда не жмет.

– Жмет, – сказал я. – Я его носил тридцать девять лет. Я знаю, где у него протерлись локти. Ты протерся не там.

Он посмотрел на меня. Глаза пульснули чуть чаще – сбились с ритма, потом поймали его обратно. И я понял: я попал. Я задел в нем что-то, что не было предусмотрено конструкцией.

– Ты умный, – сказал он наконец. – Он говорил, что ты умный. Все время говорил. Даже когда не хотел. Даже когда спал. Ты не представляешь, сколько раз я слышал, как он произносит твое имя.

Меня продрало холодом от затылка до поясницы.

– Когда он спал? – спросил я. – Ты был с ним, когда он спал?

Он опять улыбнулся. Моей улыбкой. Но теперь я видел: улыбка была не моя. Она была – ее. Той женщины. Миры. Так улыбалась только она – снизу вверх, чуть застенчиво, будто просила прощения за то, что сейчас скажет что-то неприятное.

– Я был с ним всегда, – сказал он. – С того момента, как он сошел по трапу. Нет. Раньше. С того момента, как он до него дотронулся. Он думал, что привез осколок в контейнере. А осколок привез его.

– Где контейнер?

– А где ты его оставил?

Я вспомнил. Первая лаборатория, подземный уровень, сейф с двойным контуром. Я сам его опечатывал. Я сам ставил пломбу. Я сам, два дня назад, в три часа ночи, срезал эту пломбу и даже не помню почему.

– Ты был там, – сказал я. – Ночью. Два дня назад. Ты меня позвал.

– Я тебя не звал, – сказал он. – Я тебя отпустил. Разные вещи.

Из глубины коридора донесся голос Эрика – сдавленный, торопливый:

– Да! Да, это Семенов, лаборатория Ковалева, объект семь, срочно, у нас… – и осечка. Щелчок. И тишина. Гудки.

Человек в дверях не обернулся. Даже не моргнул. Только свет в глазах стал ровнее – как у прибора, который нашел нужную частоту.

– Я же говорил, – сказал он. – Не поможет.

– Эрик, – сказал я громко. – Иди сюда. Медленно. Встань за моей спиной.

– Влад, он…

– Встань за моей спиной, – повторил я. – И не смотри ему в глаза. Если он заговорит с тобой – не отвечай. Совсем. Даже кивком.

Эрик прошел мимо меня. Я почувствовал, как его плечо коснулось моего, и в этом касании было столько страха, что мне стало стыдно. Он был мальчишкой. Двадцать четыре. Я притащил его сюда. Я.

– Он тебя не тронет, – сказал человек моим голосом. – Пока ты не скажешь ему «Влад». Он не понимает, кто он, если его не назвать. Он как ребенок. Назовешь – и он станет тем, кого назвали.

– А если назвать не тебя?

– Тогда он станет тем, кого назвали, – повторил он. И вдруг – осклабился. – Только ты не знаешь, какие у него имена. Ты знаешь одно. Свое.

– Я знаю второе, – сказал я.

Он замер.

Я не знал. Я блефовал. Я понятия не имел, какие еще имена у него есть, но я видел, как изменилась его поза: он чуть подался вперед, весь – как натянутая струна, и это было первое движение, которое он сделал не как камера, а как человек. Как я. Как Мира. Как кто угодно живой.

– Не знаешь, – сказал он. Но сказал тихо. Проверяя.

– Знаю, – сказал я. – И ты знаешь, что знаю. Иначе бы ты не пришел ко мне именно сегодня. Не в первый день. Не в сотый. Сегодня.

Он молчал долго. Так долго, что у меня начало звенеть в ушах и я поймал себя на том, что слушаю свой пульс, пытаясь понять, попадает ли он в двадцать два герца. Не попадал. Пока.

– В палате номер один, – сказал он наконец, – лежит человек. Его привезли сегодня в полночь, с улицы, без документов. У него нет глаз. Вместо глаз – то же, что у меня. Я знаю, потому что я его туда привел.

– Кто он?

– Он – четвертый, – сказал он. – Нас было трое. Он – четвертый. И он не хочет быть четвертым.

– Влад, – сказал Эрик за моей спиной. Тихо. Очень тихо. – Влад, не ходи туда.

Человек в дверях повернулся и пошел. Босиком, по холодному линолеуму, к выходу из корпуса, к стеклянным дверям, за которыми светился синий ночной фонарь и падал редкий снег. Он шел ровно, прямо, не оглядываясь, и за ним тянулся слабый светящийся след – как будто воздух вокруг него чуть-чуть фосфоресцировал и медленно гас.

– Стой! – крикнул я.

Он не остановился. Он просто сказал – не оборачиваясь, громко, так, чтобы услышали все в этом здании:

– Ты найдешь меня, когда захочешь. Я буду там, где ты меня оставил.

И вышел. Стеклянная дверь качнулась, взвизгнула пружиной и закрылась. Снег на секунду влетел в проем и растаял на полу тремя темными пятнами.

Я стоял и смотрел на эти пятна.

– Это был ты, – сказал Эрик. – Это был ты, я видел. Влад, я видел его лицо. Это было твое лицо.

– Я знаю, – сказал я.

– Это был ты, – повторил он, и голос у него сорвался. – И он говорил как ты. И он сказал, что он тот, кто вернулся. Влад, что если… что если он и есть тот, кто вернулся, а мы…

– Эрик. – Я взял его за плечи. Он был ледяной. – Эрик, посмотри на меня. Посмотри. Сколько у меня шрамов над бровью?

– Один.

– Где?

– Слева.

– А у него?

Эрик зажмурился. Потом открыл глаза.

– Слева, – сказал он. – Тоже слева.

– А теперь считай, – сказал я. – У меня на левой руке, на костяшках, есть след. От удара о железную дверь. Три года назад. Ты видел его в понедельник, когда я раздавал пропуска.

– Видел.

– У него его нет. Я смотрел. Его левая рука висела неправильно – но следов на ней не было вообще. Она была новая.

Эрик выдохнул. Медленно, длинно, как будто из него выпустили воздух.

– Он собран, – сказал я. – Он собран из того, что они нашли. Из нас. Из памяти. Из сигнала. И он не полный. Он неполный, Эрик, и он это знает. Он ходит и собирает себя. Вот зачем он здесь.

– Зачем ему ты?

Я не ответил. Потому что ответ был, и он мне не нравился. Он был мне настолько не по нраву, что я готов был соврать – впервые за все это время, – но не соврал.

– Затем, что я – тот, кто его оставил, – сказал я. – Я его собрал, Эрик. Мы все его собрали. Осколок – это не вещь. Это способ. Мы полгода смотрели на сигнал и думали, что слушаем. А он слушал нас.

Мы пошли в палату номер один.

Коридор был длинный. Я шел по нему и считал двери: шестнадцать, пятнадцать, четырнадцать. На каждой была табличка с номером, и на каждой табличке – по краю – тонкая царапина, будто кто-то провел гвоздем. Я остановился у седьмой и посмотрел.

Царапина была свежая. Металлическая стружка еще не успела потемнеть.

– Он прошел здесь, – сказал я. – Все двери. Считал.

– Зачем?

– Затем, что он ищет, где его место. – Я пошел дальше. – Он не понимает, он человек или номер. Он и то, и другое. И пока он это не решит, он будет ходить по коридорам и царапать таблички.

Палата номер один была в самом конце. Дверь была приоткрыта на палец, и в щели горел тот же синевато-белый свет – ровный, без пульса.

Я толкнул дверь.

Койка стояла у окна. На ней лежал человек. Худой, длинный, в чужом пальто, которое с него не сняли, – и пальто было мое. То самое, серое, с оторванной пуговицей на правом борту, которое я потерял в марте и с тех пор искал. Оно было на нем. Застегнутое не на ту пуговицу.

У человека не было глаз. Вместо них – две ровные, идеально круглые линзы, вделанные в кость. В них не было света. В них было что-то другое: движение. Как будто внутри каждой линзы медленно вращалось крошечное солнце.

– Здравствуй, – сказал человек. Голос был сухой, шелестящий, как бумага. – Ты пришел.

– Кто ты?

– Я – тот, кто не вернулся, – сказал он. – Я остался. Меня зовут Петр Ильич Сотников. Я был первым послом. Двадцать два года назад.

Я почувствовал, как Эрик схватил меня за рукав.

– Первый контакт был в две тысячи третьем, – сказал я. – Вернулся один человек. Он умер через неделю. В отчете написано: остановка сердца.

– В отчете написано неправильно, – сказал Петр Ильич. – В отчете написано то, что можно написать. Я не умер. Я остался там. А здесь сгорело тело. Тело – это расходник. – Он медленно повернул голову к Эрику. Линзы провернулись в кости с тихим шорохом. – Мальчик. У тебя в кармане – пропуск с фотографией. Покажи мне его.

Эрик не двинулся.

– Покажи, – сказал Петр Ильич. – Я хочу посмотреть, как выглядит человек, у которого еще есть глаза. Я забыл.

Эрик, не отрывая взгляда от его лица, вытащил пропуск и поднял его. Рука у него дрожала.

Петр Ильич смотрел долго. Потом сказал:

– Ты похож на мать.

– У меня нет матери, – сказал Эрик. – Она умерла, когда мне было шесть.

– Знаю, – сказал Петр Ильич. – Я был там.

Тишина стала такой плотной, что я услышал, как в углу палаты капает кран. Раз. Другой. Третий. Каждый раз – на полсекунды позже, чем должен был.

– Ты был там, – сказал Эрик. – В реанимации? В шестом году?

– Я был везде, – сказал Петр Ильич. – Двадцать два года. Я хожу по этому городу и смотрю. У меня нет глаз, но я вижу. У меня нет рук, но я беру. У меня нет имени, но меня зовут. – Он повернул голову ко мне. – А вот у тебя имя есть. И это плохо. Имя – это то, за что можно взяться.

– Зачем ты здесь?

– Потому что пришел третий, – сказал Петр Ильич. – Ты его видел. Он вышел из тебя. Он собрал себя из твоей памяти, из твоего голоса, из твоего шрама. Он молодой. Ему два дня. И он уже умеет больше меня.

– Чего он хочет?

– Он хочет стать тобой, – сказал Петр Ильич. – Он уже почти стал. Ему не хватает одного.

– Чего?

– Имени, которое нельзя произносить, – сказал Петр Ильич. – Он не знает его. Ты знаешь. И если ты произнесешь, он станет полным. А если он станет полным – он откроет дверь.

– Какую дверь?

Петр Ильич медленно, с усилием, поднял руку и показал пальцем в окно. За окном шел снег. За снегом был город. За городом – небо, и в небе, ровно в той точке, где обычно ничего не бывает, висели три тусклых пятна. Как будто кто-то проткнул бумагу и подсветил изнутри.

– Ту, – сказал он. – Она уже здесь. Она была здесь всегда. Вы просто не смотрели вверх.

Я подошел к окну.

Три пятна. Я смотрел на них, и они смотрели на меня. Не двигались. Не гасли. Просто были – и в этом «просто были» было столько ужаса, что у меня подкосились ноги, и я схватился за подоконник.

– Их видно только с этого этажа, – сказал Петр Ильич. – С четвертого. С третьего – нет. С пятого – нет. Только с четвертого. Ты поэтому купил это здание. Ты не помнишь, но ты поэтому.

– Я его не покупал. Его построили при мне.

– Ты его выбрал, – сказал Петр Ильич. – Двенадцать лет назад. Ты стоял на этом месте, на пустыре, и смотрел вверх, и видел то же, что сейчас. И сказал: здесь.

Я не помнил. Я честно, до последней клетки, не помнил. И от этого было хуже всего.

– Влад, – сказал Эрик. – Влад, посмотри на меня. Ты помнишь, как мы сюда переехали?

– Весной, – сказал я. – Я помню весну. Помню, как мы грузили ящики. Помню, как ты уронил центрифугу.

– А до весны?

Я открыл рот – и не нашел слов. Не потому, что забыл. Потому, что там ничего не было. Как будто март был, апрель был, май был, а февраль – не было. Как будто в моей жизни был вырезан кусок ровно в один месяц, аккуратно, по линейке.

– Видишь, – сказал Петр Ильич. – Ты тоже расходник. Просто дорогой.

Что-то ударило в стекло. Тихо, как камешек. Мы обернулись.

За окном, в снегу, на площадке перед корпусом, стоял человек. Мой. Он стоял и смотрел вверх, на наше окно, и его глаза светились так ярко, что на снегу вокруг него было светлое пятно. Он поднял руку и помахал. Спокойно, по-дружески, как машут из окна соседу.

А потом заговорил. Я не услышал слов – я их почувствовал. В затылке, в зубах, в костях запястий. Он говорил не голосом. Он говорил частотой.

И частота была моя. Мой пульс. Ровно моя, до последнего удара.

– Не произноси, – сказал Петр Ильич. – Что бы он ни делал. Не произноси.

Я стоял у окна, смотрел на свое лицо внизу и чувствовал, как во рту само собой, без моего участия, шевелится слово. Я его не знал. И я его знал. Оно было короткое. Оно начиналось на «М».

Эрик схватил меня за запястье и сжал так, что хрустнули пальцы.

– Не надо, – сказал он. – Влад, не надо.

Слово поднималось из горла.

Внизу, в снегу, человек с моим лицом перестал улыбаться и открыл рот – беззвучно, широко, как открывают рот, чтобы крикнуть.