Глава 2. Седьмое слово

Я не дождался четырех часов.

Он сказал седьмое слово на двадцать третьей минуте третьего часа, когда я разбирал запись шестого слова и проверял фоновый шум. Сигнал детектора – я оставил его включенным, потому что он заметил мое имя, а я не знал, что еще он умеет замечать, – дернулся на столе. Я обернулся.

Эрик сидел в той же позе, в какой сидел всегда: спина прямая, ладони на коленях, взгляд в одну точку на переборке, где мой предшественник, инженер Щукин, замазал ржавое пятно белой краской. Эрик смотрел на это пятно восемнадцать суток. Я думал, он смотрит мимо, в глубину металла, в то, что за переборкой. Ошибка.

Он смотрел на краску.

– Фил, – сказал он.

Два голоса. Один – его, сорванный, сухой, слишком низкий для того горла. Второй – не его. Тот, второй, был ровный, без интонации, как механизм, и от этого слова пахли в мороз. Я слышал этот второй голос раньше, только на записях с Трехсолнечной, в файлах, которые мы расшифровывали годами. Он был там. Оттуда.

Он смотрел на меня.

– Фил, – сказал он в третий раз, и я наконец услышал слово целиком, как раньше не слышал, потому что в записи оно распадалось на две буквы, которые я принял за помеху.

– Меня зовут Владислав, – сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я тренировался восемнадцать суток, чтобы голос не дрожал. – Ты же сам меня так назвал. Забыл?

Эрик моргнул. Мерцание вернулось – сорок семь и три десятых, я успел поймать три цикла – и погасло снова.

– Фил, – сказал он. – Фил. Не Владислав. Фил.

Шестое слово было ошибкой. Седьмое – правильным. Он назвал меня не так, как зовут меня, а так, как зовут… кого?

Я сел. Не на пол, нет – я уже сидел, я не помню, как сел, наверное, ноги подкосились, и это было очень человеческое, очень правильное движение, потому что изнутри меня вытащили опору.

– Кто такой Фил? – спросил я. Не у него. У себя. Вслух.

Эрик наклонил голову. Медленно. По дуге, до упора, как раньше. Как будто голова у него была не на сухожилиях, а на шарнире.

– Тот, кто умел слышать, – сказал он.

И замолчал.

Фил Майер – специалист по ксенолингвистике, первый, кого отправили слушать сигнал с Трехсолнечной в одиночку, за восемь лет до официальной экспедиции. Он слушал один, без экипажа, четырнадцать месяцев. Потом перестал выходить на связь. Его станцию нашли пустой: записи обрывались на середине сеанса, краска на переборке была свежей, а кофе – заваренным, еще теплого в приемнике. Он исчез, не допив кружку.

Это была та самая история, которую нам рассказали при зачислении как байку, как легенду, как способ напугать новичков. Фил Майер. Станцию запечатали. Ее никто так и не разобрал.

Кроме того, кто здесь сидит.

Эрик посмотрел на мою кружку – ту самую, глиняную, с кофе, заваренным по его рецепту, который я пил зря, который я пил, думая, что это его привычка.

– Ты завариваешь по его рецепту, – сказал Эрик. – Я знаю этот запах. Я его пил.

Глаза у него снова погасли. Мерцание стояло на нуле целых ноль десятых.

– Я был последним, кто видел Фила живым, – сказал он. – До того как они забрали меня, я сидел в его кресле. В его станции. Я пил его кофе. Из его кружки. И я назвал тебя его именем, потому что твою привычку выдумал не ты, Владислав.

Он произнес мое имя правильно. Один голос. Свой.

– Мою привычку выдумал ты, – сказал он. – Когда смотрел на меня сквозь стекло, думал, что я не вижу. А я видел. Ты скопировал его до мелочей. Даже кружку. Даже рецепт. Даже то, как ставишь ее на пол, чтобы не звякнуло.

Я смотрел на него. Мерцание его зрачков стояло на нуле, и впервые за восемнадцать суток это были не глаза – это были просто глаза. Человеческие. С усталостью. С чем-то еще, чему я не находил имени.

– Ты все это время притворялся? – спросил я шепотом.

– Нет, – сказал он. – Я все это время вспоминал.

Она принадлежала Филу Майеру.

Эрик – или тот, кем он теперь был, – потянулся к моей кружке. Осторожно. По-хозяйски. Как будто эта кружка была его, а я – всего лишь гость, который ее занял.

– Ты спрашиваешь, что они с ним сделали, – сказал он, беря кружку пальцами Фила. – Правильный вопрос. Только не «что они сделали с послом».

Он отпил. Поставил кружку на пол. Ровно в то место, где стояла моя. Точно по следу.

– Вопрос в том, – сказал он, и голос его снова раздвоился, два голоса, один – свой, один – чужой, – кого они сделали из меня.

Кружка стояла на полу. На ней, по ободу, там, где раньше не было, проступила тонкая линия – ровная, как от резака, – и по ней из глины сочилась черная жидкость, густая, маслянистая, которая не капала, а стекала вниз, по ножке, к полу, и пол под ней не впитывал ее, а она росла, ширилась, тянулась к моим ботинкам.

Я отшатнулся. Тело сработало раньше, чем мозг, и это спасло мне жизнь, потому что жидкость, коснувшись пола, не остановилась – она пошла по полу, как вода по масляной пленке, и там, где прошла, остался черный след, как будто пол горел.

– Владислав, – сказал Эрик. Два голоса. Ровно. – Посол передает сообщение. По слову за раз. Я передал семь. Оставалось еще одно слово, и я не хотел, чтобы ты его услышал. Но ты услышал бы все равно. Ты же умеешь слышать. Как Фил.

Он посмотрел на кружку с черной жидкостью. Потом на меня.

– Восьмое слово – это не слово, – сказал он. – Это имя. Мое имя. То, которое они дали мне там.

И прежде чем я успел спросить, он открыл рот – широко, не по-человечески, до треска в челюсти, – и из его горла, из-под языка, из глубины, поднялось то, что не могло быть словом, потому что оно звучало на частоте сорок семь и три десятых герца, той самой, на которой мерцали его зрачки и на которой восемь лет пела Трехсолнечная.

Я услышал имя.

Я не смог его повторить. Я не смог его записать. Я не смог даже его удержать – оно прошло сквозь меня, как холод, и оставило в памяти дыру, точно по форме имени, но без букв.

Это была не частота сигнала.

Это был пульс того, кто теперь носил Эрика, – и пульс у него был не его.

Кружка на полу лопнула. Черная жидкость хлынула, и в ней, на обломке глины, я увидел то, что Фил Майер спрятал от всех за восемнадцать лет до меня, – маленький, с ноготь, осколок, который светился не светом, а ровной, знакомой, до третьего знака частотой мерцания зрачков человека, который теперь сидел напротив меня и улыбался.

– Я принес его обратно, – сказал он. – Как и должен был сделать посол.