Глава 2. Седьмое слово

Я не дождался четырёх часов.

Он сказал седьмое слово на двадцать третьей минуте третьего часа, когда я разбирал запись шестого слова и проверял фоновый шум. Сигнал детектора — я оставил его включённым, потому что он заметил моё имя, а я не знал, что ещё он умеет замечать, — дёрнулся на столе. Я обернулся.

Эрик сидел в той же позе, в какой сидел всегда: спина прямая, ладони на коленях, взгляд в одну точку на переборке, где мой предшественник, инженер Щукин, замазал ржавое пятно белой краской. Эрик смотрел на это пятно восемнадцать суток. Я думал, он смотрит мимо, в глубину металла, в то, что за переборкой. Ошибка.

Он смотрел на краску.

— Фил, — сказал он.

Два голоса. Один — его, сорванный, сухой, слишком низкий для того горла. Второй — не его. Тот, второй, был ровный, без интонации, как механизм, и от этого слова пахли в мороз. Я слышал этот второй голос раньше, только на записях с Трёхсолнечной, в файлах, которые мы расшифровывали годами. Он был там. Оттуда.

Он смотрел на меня.

— Фил, — сказал он в третий раз, и я наконец услышал слово целиком, как раньше не слышал, потому что в записи оно распадалось на две буквы, которые я принял за помеху.

— Меня зовут Владислав, — сказал я. Голос у меня не дрогнул. Я тренировался восемнадцать суток, чтобы голос не дрожал. — Ты же сам меня так назвал. Забыл?

Эрик моргнул. Мерцание вернулось — сорок семь и три десятых, я успел поймать три цикла — и погасло снова.

— Фил, — сказал он. — Фил. Не Владислав. Фил.

Шестое слово было ошибкой. Седьмое — правильным. Он назвал меня не так, как зовут меня, а так, как зовут… кого?

Я сел. Не на пол, нет — я уже сидел, я не помню, как сел, наверное, ноги подкосились, и это было очень человеческое, очень правильное движение, потому что изнутри меня вытащили опору.

— Кто такой Фил? — спросил я. Не у него. У себя. Вслух.

Эрик наклонил голову. Медленно. По дуге, до упора, как раньше. Как будто голова у него была не на сухожилиях, а на шарнире.

— Тот, кто умел слышать, — сказал он.

И замолчал.

Фил Майер — специалист по ксенолингвистике, первый, кого отправили слушать сигнал с Трёхсолнечной в одиночку, за восемь лет до официальной экспедиции. Он слушал один, без экипажа, четырнадцать месяцев. Потом перестал выходить на связь. Его станцию нашли пустой: записи обрывались на середине сеанса, краска на переборке была свежей, а кофе — заваренным, ещё тёплого в приёмнике. Он исчез, не допив кружку.

Это была та самая история, которую нам рассказали при зачислении как байку, как легенду, как способ напугать новичков. Фил Майер. Станцию запечатали. Её никто так и не разобрал.

Кроме того, кто здесь сидит.

Эрик посмотрел на мою кружку — ту самую, глиняную, с кофе, заваренным по его рецепту, который я пил зря, который я пил, думая, что это его привычка.

— Ты завариваешь по его рецепту, — сказал Эрик. — Я знаю этот запах. Я его пил.

Глаза у него снова погасли. Мерцание стояло на нуле целых ноль десятых.

— Я был последним, кто видел Фила живым, — сказал он. — До того как они забрали меня, я сидел в его кресле. В его станции. Я пил его кофе. Из его кружки. И я назвал тебя его именем, потому что твою привычку выдумал не ты, Владислав.

Он произнёс моё имя правильно. Один голос. Свой.

— Мою привычку выдумал ты, — сказал он. — Когда смотрел на меня сквозь стекло, думал, что я не вижу. А я видел. Ты скопировал его до мелочей. Даже кружку. Даже рецепт. Даже то, как ставишь её на пол, чтобы не звякнуло.

Я смотрел на него. Мерцание его зрачков стояло на нуле, и впервые за восемнадцать суток это были не глаза — это были просто глаза. Человеческие. С усталостью. С чем-то ещё, чему я не находил имени.

— Ты всё это время притворялся? — спросил я шёпотом.

— Нет, — сказал он. — Я всё это время вспоминал.

Она принадлежала Филу Майеру.

Эрик — или тот, кем он теперь был, — потянулся к моей кружке. Осторожно. По-хозяйски. Как будто эта кружка была его, а я — всего лишь гость, который её занял.

— Ты спрашиваешь, что они с ним сделали, — сказал он, беря кружку пальцами Фила. — Правильный вопрос. Только не «что они сделали с послом».

Он отпил. Поставил кружку на пол. Ровно в то место, где стояла моя. Точно по следу.

— Вопрос в том, — сказал он, и голос его снова раздвоился, два голоса, один — свой, один — чужой, — кого они сделали из меня.

Кружка стояла на полу. На ней, по ободу, там, где раньше не было, проступила тонкая линия — ровная, как от резака, — и по ней из глины сочилась чёрная жидкость, густая, маслянистая, которая не капала, а стекала вниз, по ножке, к полу, и пол под ней не впитывал её, а она росла, ширилась, тянулась к моим ботинкам.

Я отшатнулся. Тело сработало раньше, чем мозг, и это спасло мне жизнь, потому что жидкость, коснувшись пола, не остановилась — она пошла по полу, как вода по масляной плёнке, и там, где прошла, остался чёрный след, как будто пол горел.

— Владислав, — сказал Эрик. Два голоса. Ровно. — Посол передаёт сообщение. По слову за раз. Я передал семь. Оставалось ещё одно слово, и я не хотел, чтобы ты его услышал. Но ты услышал бы всё равно. Ты же умеешь слышать. Как Фил.

Он посмотрел на кружку с чёрной жидкостью. Потом на меня.

— Восьмое слово — это не слово, — сказал он. — Это имя. Моё имя. То, которое они дали мне там.

И прежде чем я успел спросить, он открыл рот — широко, не по-человечески, до треска в челюсти, — и из его горла, из-под языка, из глубины, поднялось то, что не могло быть словом, потому что оно звучало на частоте сорок семь и три десятых герца, той самой, на которой мерцали его зрачки и на которой восемь лет пела Трёхсолнечная.

Я услышал имя.

Я не смог его повторить. Я не смог его записать. Я не смог даже его удержать — оно прошло сквозь меня, как холод, и оставило в памяти дыру, точно по форме имени, но без букв.

Это была не частота сигнала.

Это был пульс того, кто теперь носил Эрика, — и пульс у него был не его.

Кружка на полу лопнула. Чёрная жидкость хлынула, и в ней, на обломке глины, я увидел то, что Фил Майер спрятал от всех за восемнадцать лет до меня, — маленький, с ноготь, осколок, который светился не светом, а ровной, знакомой, до третьего знака частотой мерцания зрачков человека, который теперь сидел напротив меня и улыбался.

— Я принёс его обратно, — сказал он. — Как и должен был сделать посол.