Глава 5. Частота сорок семь и три

– Не бери, – сказал Эрик. Голос у него был снова его собственный, но тонким, будто выжатым. – Владислав. Не бери.

Я не послушался. Может, потому, что всю жизнь не слушался, а может, потому, что уже знал: если не возьму сейчас – не возьму никогда, а трусость в такие минуты стоит дороже смелости.

Поднес телефон к уху.

Тишина. Такая плотная, что я слышал собственный пульс в висках. А потом – не голос. Дыхание. Медленное, ровное, чужое. Оно входило в трубку и не собиралось уходить, и в этом дыхании был ритм – тот же самый, что у пульсирующей точки. Раз, два, три.

– Кто это? – спросил я. Голос сел, пришлось откашляться. – Кто говорит?

Дыхание на мгновение сбилось. И – слово. Одно. Не в динамике – где-то ближе, будто оно прозвучало прямо у меня в черепе, под костью, между полушариями. Слово было не на языке. Оно было смыслом, который вливался в меня, как вода в трещину, и находил там место, которого я прежде не знал.

«Спроси имя».

Я посмотрел на Эрика. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и по его лицу текло что-то похожее на ужас – не за себя. За меня.

– Они хотят, чтобы я спросил имя, – сказал я. – Так?

– Не спрашивай, – выдохнул он. – Владислав, послушай меня. Когда они называют – они забирают. Имя – это то, чем они цепляются. Ты спросишь – и они ответят, а ответ уже будет в тебе. Как во мне. Как в Филе.

– А если я не спрошу?

– Тогда они не смогут... – он осекся. Замер. И медленно, очень медленно повернул голову к окну.

Я проследил за его взглядом.

За стеклом был вечерний город: огни, огни, огни. Фонари, окна, фары. Обычная пятничная Москва, уставшая и живая. Но теперь я видел то, чего не видел раньше. Огни в окнах напротив не мигали как попало. Они пульсировали. Все вместе. В том же ритме, что точка на экране, что дыхание в трубке, что моя собственная кровь.

Раз, два, три.

– Они уже здесь, – сказал Эрик тихо. – Не идут. Уже.

Дыхание в трубке стало глубже. И я понял: они ждут моего вопроса. Молча, терпеливо, как ждут того, кто вот-вот откроет дверь, стоя перед ней с ключом в руке и не решаясь повернуть. Только это была не дверь. Это был я.

«Спроси имя», – повторилось в голове. Уже настойчивее. И я почувствовал, как во рту, под языком, начинает собираться чужая вибрация – та самая, что была у Эрика. Будто кто-то подсказывал мне, как правильно произносить слово, которого нет ни в одном человеческом языке.

Я сжал осколок в кулаке. Он был теплый. Теплый, как ладонь.

– Нет, – сказал я вслух – самому себе, в пустую комнату, в телефон, в три солнца, которые уже поднимались где-то за горизонтом моего сознания. – Я не буду ничего спрашивать.

И тогда – впервые за все это время – они ответили на мое молчание. Не голосом. Не словом. Тем, что я оказался не готов услышать.

В трубке заплакал ребенок.

Тонко, надрывно, по-настоящему – так плачут дети, когда им больно и страшно и они зовут того, кто должен прийти. Я узнал бы этот плач из тысячи. Потому что это был мой собственный голос в четыре года, единственная запись, которую хранил мой отец и которую я недавно отдал в архив института как материал для акустического анализа.

Они взяли его оттуда. Они всегда берут то, что ты уже отдал.

– Владислав... – Эрик встал, шагнул ко мне, но я отступил. – Не слушай. Это не он. Это приманка.

– Я знаю, – сказал я, а руки уже трясло так, что осколок в кулаке звенел о кольцо. – Я знаю, что это приманка. Но ты слышишь? Они плачут моим голосом. Они не угрожают. Они просят.

Плач оборвался на середине вдоха. И в наступившей тишине женский голос – чужой, но теплый, почти родной – сказал:

– Владислав. Мы не хотим войны. Мы хотим разговора. Один вопрос. Одно имя. И мы уйдем.

– Чье имя? – спросил я, прежде чем успел себя остановить.

Пауза.

– Твое.

Только они пришли не открывать. Они пришли попросить. А значит, у них тоже не было ключа. Значит, они тоже были заперты.

– Почему мое? – спросил я, уже зная ответ, но все равно спрашивая.

– Потому что ты единственный, кто еще не назвал себя, – сказала она. – Все остальные назвали. Мы не знаем, кто ты. А пока не знаем – не можем уйти. Назови себя. Просто скажи, кто ты. И мы отпустим всех. И его. И нас. И тебя.

Я посмотрел на осколок в своей ладони. Внутри него, в самой глубине, что-то дрогнуло – и родилась тонкая, ровная полоса света. Той самой частоты. Сорок семь и три.

Я поднес телефон ко рту.

– Меня зовут...

И в этот миг Эрик рванулся ко мне, чтобы выбить трубку из руки, – но не успел. Потому что в темном проеме коридора, за его плечом, я увидел Фила. Фила, который лежал в институтской палате подключенный к мониторам. Фила, который не мог ходить.

Он стоял и улыбался. И глаза у него светились ровно на частоте сорок семь и три десятых герца.