Глава 7. Имя, которое нельзя было произносить

Писк не прекращался.

Я стоял в коридоре института прикладной ксенобиологии – в том самом коридоре, где лампы днем горели тускло, а ночью вообще не гасли, потому что дежурный техник боялся темноты после того, как мы вскрыли капсулу Фила. Пол был холодный, линолеум в мелкую серую крапинку, и я вдруг отчетливо увидел на нем трещину у плинтуса – ту, что тянулась от поста охраны до двери палаты. Я смотрел на эту трещину, потому что боялся поднять голову. Потому что там, за дверью, Эрик уже стоял у кровати, а писк все тянулся и тянулся, ровный, как натянутая струна, и я знал этот звук. Знал слишком хорошо. Так звучит асистолия на мониторе, когда сердце уже не пытается. Когда ему надоело.

Я все-таки поднял голову и посмотрел на осколок в кулаке.

Свет внутри стоял. Ровно, спокойно, как свеча. И ничего не произошло.

Вот это было самое страшное. Я начал говорить имя – свое имя, – и не сказал. Фил исчез. Дверь осталась открытой. А сигнал – сигнал, который тринадцать месяцев вел нас за собой через мертвые спутники и пустые станции, – не изменился ни на герц.

– Влад. – Эрик вышел из палаты. Лицо у него было серое, как бумага под лампой. – Он умер. Настоящий Фил. Он умер. Монитор… – Он замолчал, посмотрел на мою руку. – Ты что-нибудь сделал?

– Нет, – сказал я. И это была правда, которая меня убивала.

– Ты держишь осколок.

– Держу.

– Что он говорит?

Я посмотрел на свет внутри. Свет не говорил. Он просто был, и в нем, на самом дне, все еще сидел мальчик четырех лет с открытым ртом, который так и не произнес ни звука.

– Ничего, – сказал я. – Он молчит. Фил исчез до того, как я успел.

Эрик прислонился к стене и медленно сполз по ней. Он был старше меня на восемь лет, кандидат наук, автор единственной в мире работы по частотной психоакустике, и он сидел на полу коридора, как школьник, которого выгнали с урока.

– Значит, все было зря, – сказал он.

– Нет.

– Влад, он умер. Настоящий. А то, что мы видели – эхо, призрак, назови как хочешь, – оно исчезло. Дверь открыта. Они войдут с обеих сторон. Ты сам это слышал.

– Я слышал другое, – сказал я. – Я слышал, что он умер в тот день. Когда вошел в палату первым. Понимаешь? Не сейчас. В тот день. А сейчас он просто перестал нас обманывать.

В трубке, которую я по-прежнему держал у уха, что-то щелкнуло.

Я вздрогнул и посмотрел на экран. Вызов шел. Тридцать четыре минуты сорок одна секунда. Номер не определялся – вместо цифр там стояли шесть одинаковых точек, одна за другой, ровно как на капсуле, которую мы вскрыли в марте. Я поднес телефон обратно к уху.

– Владислав, – сказал мой собственный голос. Теплый, спокойный, с той самой хрипотцой, которую я ненавидел в записях. – Ты не назвал имя.

– Не назвал, – согласился я.

– Почему?

– Потому что Фил соврал. Или потому что я не поверил. Или потому что ты не хотела, чтобы я его называл.

Тишина. Три секунды. Я успел услышать, как в палате Эрик выключил писк – резко, как отрезал.

– Ты умнее, чем был утром, – сказал мой голос. – Это хорошо. Мне нужен умный.

– Кому «мне»?

– Тебе.

Я засмеялся. Нервно, коротко, и звук вышел уродливый, как кашель.

– Значит, я говорю сам с собой.

– Ты говоришь с той частью себя, которая была на Трехсолнечной, – сказал голос. – Я – то, что осталось от посла. Не тело. Тело – вон оно, на кровати, и оно уже остывает. Я – то, что они из него вынули и прислали обратно. Ты тринадцать месяцев называешь это сигналом. Ты тринадцать месяцев ищешь повторный контакт. Так вот: контакт не нужно искать. Он идет прямо сейчас, и он идет через тебя.

Осколок в моей руке стал теплым.

Я разжал кулак и посмотрел на него. Свет внутри не дрогнул, но по краям стекла – если это было стекло – побежали тонкие линии, как трещины во льду, и линии эти складывались в буквы. Медленно. Как будто кто-то писал изнутри, прижимаясь к стеклу пальцем.

«НЕ ОН», – сложилось там.

Потом линии рассыпались.

– Эрик, – сказал я очень тихо. – Иди сюда.

Он поднялся, шатаясь, подошел. Посмотрел на осколок. Потом на меня. Потом снова на осколок.

– Ты это видел? – спросил я.

– Что?

– Буквы.

– Никаких букв, – сказал Эрик, и в голосе у него было столько же правды, сколько страха. – Там просто свет. Влад, отдай мне осколок.

– Зачем?

– Потому что ты держишь его уже сорок минут, а у тебя зрачки расширены, как у человека под капсулой.

Я отвел руку.

– Скажи мне, что ты видел, – потребовал я. – Ты вошел в палату. Что там было, когда ты вошел?

Эрик долго молчал. Потом сказал:

– Настоящий Фил лежал на кровати. Как лежал тринадцать месяцев. Трубки, датчики, катетер. И он был мертв. По всем признакам мертв. Ни пульса, ни дыхания, ни реакции зрачков. И знаешь, что странно?

– Что?

– Он был мертв, но теплый. Как будто остывать начал секунду назад. И… – Эрик сглотнул. – У него на лбу было написано.

Я похолодел.

– Что написано?

– Твое имя, – сказал Эрик. – «Влад». Вот прямо на коже, как будто мелом. И оно начало исчезать, пока я смотрел. Секунд за десять. Я думал, что схожу с ума.

Я медленно опустил телефон и посмотрел на экран. Соединение оборвалось. Шесть точек погасли одна за другой, и остался обычный черный экран, в котором отражалась лампа в конце коридора и мое лицо – бледное, с прикушенной до крови губой.

– Значит, он не соврал, – сказал я. – Фил. Он сказал: назови мертвого. Назови того, кто уже ушел. Мертвое имя никого не впустит и никого не выпустит. Дверь заклинит. Он предлагал мне заклинить дверь именем мертвого. Своим именем. Умереть – и спастись.

– А ты не назвал.

– Я не успел назвать свое. Я собирался назвать себя, Эрик. Я не собирался называть Фила. Я поднял осколок и начал говорить «меня зовут…». И в этот момент он исчез.

Эрик выпрямился. Медленно, как человек, до которого только что дошло.

– Тогда почему он исчез?

– Потому что имя уже было названо, – сказал я. – Кем-то другим. Не мной.

Мы оба обернулись к двери палаты.

Она была открыта. Так и стояла открытой с той минуты, как Эрик рванул внутрь. И оттуда, из глубины комнаты, где под простыней лежало тело человека, которого я знал двадцать лет, не доносилось ни звука.

– Кто ее назвал? – прошептал Эрик.

Я поднял осколок и посмотрел на свет.

На этот раз мальчика четырех лет на дне не было. Там было пусто. Только по краям стекла снова проступали буквы, и на этот раз они складывались не медленно, а быстро, торопливо, как будто кто-то писал с той стороны изо всех сил:

«ТЫ НАЗВАЛ ЕГО».

Потом:

«ОН ВНУТРИ».

Потом осколок погас.

Свет в нем умер так же ровно и спокойно, как жил: просто перестал быть, и стекло стало обычным темным стеклом, теплым от моей ладони и больше ничем. Я потряс его. Перевернул. Ничего.

– Влад, – сказал Эрик, и в голосе у него была та особая ровность, которая приходит к человеку, когда он уже принял решение и поэтому больше не боится. – Я хочу, чтобы ты ответил мне честно. Ты назвал имя Фила?

– Нет.

– Ты уверен?

Я открыл рот. И не смог ответить.

Потому что – вот в чем был ужас – я не помнил. Я помнил, как поднял осколок, как увидел мальчика на дне, как начал: «Меня зовут…». А дальше – провал. Не темнота, не обморок. Просто чистая страница. Как будто кто-то вырезал из меня три секунды и заклеил шов.

– Я не помню, – сказал я.

Эрик закрыл глаза.

– Хорошо, – сказал он. – Тогда мы будем исходить из худшего. Худшее: имя названо. Кем-то. Возможно, тобой. Возможно, им самим. Возможно, этим… голосом в трубке. Дверь заклинило. Но заклинило не так, как хотел Фил.

– А как?

– Он хотел оставить их по ту сторону. – Эрик открыл глаза и посмотрел на меня в упор. – А если они уже здесь? Если дверь заклинило с ними внутри? Тогда все, что было дальше, – это уже не мы. Это они играют в нас.

Тишина стала такой плотной, что я услышал, как в дальнем конце коридора, у поста охраны, капает вода из крана. Раньше там никогда не капало.

– Проверим, – сказал я. – Есть простой способ.

– Какой?

Я достал телефон и набрал номер дежурного. Гудок. Второй. Третий. Трубку взяли на четвертом.

– Дежурный пост, Смирнова, – сказала женщина сонным голосом.

– Лена, это Влад Ковалев. Скажи мне, какой сегодня день недели.

– Среда.

– А число?

– Двенадцатое… – она зевнула. – Двенадцатое апреля. Влад, вы почему не спите? У вас же палата семнадцать на сигнализации стоит.

– Спасибо, Лена. Все в порядке.

Я сбросил вызов и посмотрел на Эрика.

– Среда, двенадцатое апреля, – сказал я. – Я знаю, что сегодня. Сегодня тринадцать месяцев и четыре дня с момента возвращения капсулы. Лена – настоящая, у нее голос настоящий, и она злится на меня за то, что я ее разбудил. Это мы. Это все еще мы.

– Пока, – сказал Эрик.

– Пока.

Мы вернулись в палату.

Тело Фила лежало под простыней, и простыня была ровная, как ее натягивает медсестра, а не как ее набрасывает человек в спешке. Я подошел и откинул край.

Он выглядел так же, как утром. Те же впалые щеки, тот же шрам на подбородке – след от детской драки, о которой он рассказывал на каждой пьянке. Те же руки, сложенные вдоль тела. Только на лбу, там, где Эрик видел мое имя, не было ничего. Гладкая кожа. Ни следа.

– Она исчезла, – сказал Эрик. – Я смотрел. Она исчезла при мне.

Я наклонился ниже. И увидел.

Под левым глазом, у самой скулы, была крошечная точка. Не синяк, не след от датчика. Маленькая темная точка, размером с булавочную головку. Я видел такую же раньше – тринадцать месяцев назад, на капсуле, когда мы вскрывали ее в изоляторе. На внутренней стенке, у самого люка, была точно такая же точка. Мы тогда решили, что это дефект материала.

– Эрик, – сказал я. – Посмотри сюда. И вспомни капсулу.

Он посмотрел. И побледнел еще сильнее, хотя, казалось, куда уж.

– Это метка, – сказал он. – Это не дефект. Это метка. Такая же была на люке. Такая же, наверное, была на нем все это время, а мы не видели, потому что он лежал лицом к стене.

– Что она значит?

– Не знаю. Но я знаю, кто может знать.

– Кто?

– Мира.

Я вздрогнул. Мира Данилова. Астрофизик. Та самая, что первой поймала сигнал с Трехсолнечной – поймала, записала и три месяца никому не говорила, потому что боялась, что ее поднимут на смех. Та самая, что ушла из проекта через год после возвращения капсулы. Уволилась в один день, забрала вещи из лаборатории, отключила телефон и уехала. Мы не знали куда. Официально – в отпуск за свой счет. Неофициально – в никуда.

– Она не отвечает, – сказал я. – Я пытался. Пять раз. Шесть.

– Она отвечает, – сказал Эрик. – Мне. Позавчера. Одну минуту сорок секунд. Я не сказал тебе, потому что не был уверен, что это она.

– Что она сказала?

Эрик отвернулся к окну. За окном была ночь, черная и плотная, с двумя фонарями во дворе, которые всегда горели, даже когда весь город обесточивался.

– Она сказала: «Эрик, если ты это слышишь, значит, осколок погас. Значит, кто-то уже был внутри. Не пускай Влада к нему. И скажи ему одну вещь. Скажи: имя, которое он не назвал, – было не его».

Я стоял и слушал, и во мне что-то очень медленно, очень аккуратно поворачивалось, как ключ в замке.

– Не мое, – повторил я.

– Не твое, – сказал Эрик.

– Тогда чье?

– Она не успела. Связь оборвалась. Но у меня остался ее номер. И знаешь, что еще? – Он достал из кармана помятый листок. – Она продиктовала мне адрес. За секунду до обрыва. Я думал, что ослышался. Но записал. Поселок Теплые Ключи, дом четырнадцать. Это в трехстах километрах отсюда, Влад. Триста километров и семь часов на машине. Если ехать сейчас, к утру будем там.

Я посмотрел на тело Фила. На его спокойное, наконец-то по-настоящему спокойное лицо. На точку под глазом.

– Мы не можем оставить его здесь, – сказал я.

– Не можем.

– И не можем взять с собой.

– Тоже не можем.

Мы стояли, как два дурака, посреди палаты, где тринадцать месяцев дышал за нас аппарат, а теперь не дышал никто.

И в этот момент в коридоре зазвонил телефон.

Не мой. Мой лежал в кармане и молчал. Звонил внутренний, тот самый, старый, дисковый, который висел у поста охраны с восьмидесятых и который мы все время собирались снять и все никак не снимали. Его звон был дребезжащий, механический, и он звучал так неуместно в два часа ночи, что Эрик вздрогнул всем телом.

Мы вышли в коридор.

Телефон звонил. Дребезжал. На седьмом звонке я подошел и снял трубку.

– Слушаю.

– Влад, – сказал женский голос. Теплый. Почти родной. Тот самый, из мобильного. – Ты уходишь?

– Откуда ты звонишь?

– Оттуда, куда ты идешь, – сказала она. – Я не хочу, чтобы ты приезжал. Но я знаю, что ты приедешь. Поэтому слушай внимательно. Когда приедешь, ты найдешь дом. В доме будет женщина. Она скажет тебе, что ее зовут Мира. Это будет неправда.

– Почему неправда?

– Потому что Мира Данилова умерла в ноябре, – сказала она. – Я была на ее похоронах. Нас было трое. Ты не приехал.

Я опустился на стул у поста и посмотрел на Эрика. Он стоял рядом, бледный, и по его лицу я видел, что он слышит все. Что она говорит громко. Что она говорит для нас обоих.

– Тогда кто ответил тебе позавчера? – спросил я.

– Осколок, – сказала она. – Осколок отвечает всегда. Он научился отвечать. Он отвечает любым голосом, который ему дадут. Сейчас он отвечает моим. А до этого отвечал твоим.

– Где ты?

– Там, где ты меня оставил, – сказала она, и в трубке что-то щелкнуло, и голос стал другим – ниже, суше, – и произнес: – В палате семнадцать. Обернись.

Я обернулся.

Дверь палаты была открыта, и в проеме, в темноте, стоял человек. Не Фил. Не Эрик. Человек, которого я знал лучше всех на свете, потому что видел его каждое утро в зеркале.

Он стоял и смотрел на меня. И у него светились глаза.

Ровно в той же частоте, что и сигнал.

– Меня зовут Влад Ковалев, – сказал он моим голосом. – И я – тот, кто вернулся.